Лаврентий дал Тома взвесить «разочек» и на всякий случай переставил гири подальше от соседа.
— Твоя где? — Кто-то тронул Тома за плечо, когда он, рассчитавшись с первым покупателем, спрятал деньги в карман.
— Что моя?
— Квитанция.
Тома протянул квитанцию.
Контролер бегло взглянул на квитанцию и сразу нашелся:
— А еще?
— Что «еще»?
— Еще квитанции у тебя должны быть: одна вот эта, пятидесятикопеечная, и три по гривеннику.
— Мне других квитанций не давали.
— Платить надо, чтобы давали. Как же мне теперь с тобой быть?!
— Пойду возьму…
— Хорошенькое дело, он пойдет возьмет, раньше надо было брать.
— Ну что теперь, не торговать мне из-за каких-то там тридцатикопеечных квитанций? — посинел от злости Тома.
— Отчего же не торговать? Плати штраф — и торгуй.
— За что штраф?
— За то, что нет у тебя, дорогой, квитанций. За то, что без белого халата стоишь за прилавком и нарушаешь мне тут санитарные нормы. И если хочешь знать, еще за то, что держишь сулугуни в каком-то мешке и не снабжаешь покупателя чистой бумагой — завернуть сыр.
Как бы там ни было, контролер содрал с Тома пять рублей «штрафа» и исчез.
С его уходом Тома еще раз оставил свое добро под присмотром Лаврентия и побежал за весами.
На складе весов ему холодно отказали.
— Что же я должен делать, на чем мне взвешивать товар, будь он проклят? — говорил Тома кладовщику.
— На весах, — словно нашел выход кладовщик, — на чем же еще можно взвесить?
— Может, выручишь?
— У меня, выходит, есть, а я тебе не даю? Выдал все, какие были. Весы нынче дефицит, дорогой. С семи утра пусто на складе.
— Вот дьявол, ну как, по-твоему, на чем мне взвешивать?
— Как на чем, на весах.
— На каких весах?
— На обыкновенных.
Нервы у Тома больше не выдержали. Он тут же покинул своего не очень-то склонного к сочувствию собеседника. Его душили слезы. Бледный, с плотно стиснутыми губами, широким решительным шагом направился он к воротам рынка.
Высокий и нескладный милиционер Кикиани обходил ряды и прикрикивал на завозившихся одиночек:
— Хватит! Закрываем! Идите по домам, и так уже на час опоздали! Давайте пошевеливайтесь!
Лаврентий собрал свое имущество с прилавка и сказал Кикиани:
— Позови-ка директора!
— Что случилось?
— Позови, дело есть!
— Сам, что ли, не можешь сходить?
— Слушай, неужели трудно позвать, если просят!
Директор, признаться, удивился, когда ему передали, что его зовет продавец сулугуни. Но тем не менее он покинул свой прочесноченный кабинет.
— Начальник, — шепотом сказал Лаврентий, — этот сулугуни какой-то парень принес утром. Присмотри, говорит, немного — я, мол, за весами сбегаю, пошел и пропал. Не хочу, слушай, впутываться в какую-нибудь историю. Весь день я этот сыр сторожил. Теперь передаю вам на хранение.
Директор базара молча кивнул головой и велел Кикиани отнести мешок с сулугуни к себе в кабинет.
«Не нажить бы себе неприятностей», — думал директор рынка и в присутствии двух свидетелей — Лаврентия и Кикиани — составлял на всякий случай акт о «найденном» сулугуни. Писал он крупным ученическим почерком, выводя каждую букву в отдельности.
Перевод А. Абуашвили.
ФАТЬМУША
Стройная как газель женщина быстро сбежала по лестнице, едва ступив на поросшую травой землю, остановилась, повязала косынку, прогнала из глаз веселых бесенят и, приняв строгий, неприступный вид, с таким достоинством пошла через двор, словно у нее не было ничего общего с той, что минуту назад отчаянно сбегала по лестнице.
На балконе показался заведующий клубом Вано Абакелиа и окликнул ее:
— Фатьмуша, вернись-ка на минутку!
Женщина замерла, как застигнутая на месте преступления. Секунду стояла не шелохнувшись, похожая на встревоженную лань. Потом повернулась и медленно побрела назад. По лестнице она не стала подниматься. Остановилась внизу и упавшим голосом спросила:
— Что, Вано?
— Совсем забыл спросить, твой муж знает об этом?
Фатьмуша засмеялась искренним бесхитростным смехом.
— Знает.
— Ну и как?
— Что как?
— Не втрави меня в неприятность, ради бога! Сама знаешь, какой он у тебя горячий. Одно слово — Шалико Вацадзе!
— Ты так его боишься?
— При чем тут — боишься, — завклубом придал голосу строгость. — Просто как бы человек не обиделся: дескать, выводишь мою жену на концерт, а мне это, может быть, не по душе. Сама знаешь — у каждого свой бзик.