— Кукуруза ничего. А вот фруктов, похоже, никаких не будет в этот год.
— И у нас то же самое. В цветение морозом прихватило и сгубило все как есть.
С минуту молчали.
— Так мы ни до кого и не докричались, сударыня? — спросил Никуша и согнал муху с простыни.
Старуха встала, опять поднялась по лестнице и, облокотись о перила балкона, заголосила в сторону домов на склоне горы Хуха:
— Ой! Ой! Ой! Ой!
Она прислушалась к эху, откликнувшемуся на ее вопль. Еще разок растерзала воздух пронзительным воплем. Затем принесла с веранды стул и поставила Никуше:
— Садитесь, сударь. Устанете на ногах.
— Спасибо, не стоило беспокоиться обо мне.
Никуша подвинул стул в сторону, примерил его и, убедившись, что он не шатается на неровности, сел.
— Время-то какое, что же он в такую пору преставился, — проговорила старуха, прижав ладонь к подбородку.
— Что вы сказали, сударыня? — Никуша поднес к уху руку воронкой.
— Плохое, говорю, время, никого в деревне не осталось, все разбежались, разъехались: кто на работы, кто на добычу. Хоть бы Бачули оказался на месте.
Бачули был единственный сын Робинзона. С женой и детьми он жил в городе, работал на мебельной фабрике начальником цеха прессованных опилок.
— А что? Он куда-то собирался?
— Точно не скажу, не знаю, а вообще-то он все время в разъездах. Новое дело начали, вот и таскают его туда-сюда, учиться да опыт перенимать.
В открытую калитку вошла коза с ярмом на голове, глянула на сидящих под липой стариков и скакнула в виноградник. Никуша погнался за ней.
— Пошла вон, волчья сыть!
Коза почуяла, что ее поведение пришлось не по нраву, отъела росток, пробившийся у ствола сливового дерева, и побежала, Никуша довольно долго гонялся за ней, наконец загнал в угол, силком потащил из виноградника и вытолкал на проселочную.
Опять выглянуло солнце, и от мокрой земли повалил пар. К плетню подошла худая высокая женщина в платке, с орлиным носом, раздвинула ветви гранатового куста и спросила:
— Ты, что ли, кричала, Елена? — Она явно все видела и понимала, что произошло, но все-таки сочла нужным спросить.
Старуха поднялась, опершись о колени.
— Входи, Анета, входи. Видишь, беда-то какая?
— А что случилось? Что стряслось? — Анета примешала в голос нотки плача.
— Робинзон!.. Бедняга Робинзон!..
— Ой! Ой! Ой! — прямо с проселочной заголосила Анета. Вбежала во двор, глянула на покойника и шлепнула себя по щеке. Затем развязала и сняла раздутый передник и, свернув, бросила на землю под липой. — Я вот в овраге крапиву собирала, а тут такое дело!.. Ах, господи, как же так? Когда? Почему мы ничего не слышали? Объясни, растолкуй мне, ради бога! — Анета поразительно естественно перешла с пронзительного вопля на тихий печальный шепот.
— Да мы б ничего и не узнали, если б вот этот добрый человек к нему в гости не заглянул.
— Значит, вы это обнаружили, сударь? — Анета взглянула на Никушу. — А кто вы будете?
— Я друг Робинзона, из Схлте.
— Ах… да, да… Он часто о вас говорил.
С вершины горы Хуха слетел стервятник. Он так низко пролетел над липой, что на шорох крыльев все трое подняли головы и глянули вверх.
— Хау! Хау! Хау! Чтоб тебе ослепнуть! — крикнула Анета и сообщила Никуше: — Цыплят совсем нам не оставил, разбойник, вчера чуть ли не из-под носа подросшего петушка унес. Чтоб ему сгореть!..
Никуша встал и обошел покойника.
— Ну, теперь, извините, конечно, не мне вас учить, надо бы немного прибрать во дворе и в доме, люди придут, народ… Неловко может получиться.
— Сейчас, сударь.
— Конечно, конечно…
Елена и Анета хозяйничали во дворе. Никуша глянул на солнце и подумал:
«Хотел бы я знать, высохли там мои штаны и бельишко и где мне переодеться, чтобы эти почтенные женщины не заметили».
За это время Анета раза три прошлась мимо развешанного на шелковице белья, вернулась, сняла белье и брюки и перевесила через руку.
— Оставьте там, пусть сохнет, сударыня, это все мое, я переоденусь, как только высохнет.
Анета направилась к лестнице:
— Вы что-то сказали, сударь?
— Я говорю, не снимайте белье, мое это. Надо будет переодеться. Я, когда вниз шел, поскользнулся и упал.
Анета остановилась, по ее лицу пробежала улыбка, но она сдержалась.
— Очень на наших дорогах скользко после дождя. Такая глинистая земля, — она вернулась и опять развесила белье.
За это время Елена убрала во дворе и с граблями на плече прошла мимо Анеты. Анета шепнула ей что-то. У обеих от смеха затряслись плечи, и они пошли рядышком, прикрываясь руками.