В а л ь т е р. И это говорит вам профессионал.
М и х а с ь. Только войну начал, а такой нервный. (Берет бутылку, наливает рюмку.) Возьми кроплю и охолонь, профессионал. (Неожиданно заносит бутылку над головой Вальтера.)
Б е р т а (в ужасе). Вальтер!!!
Ганс и Дитрих опережают Михася и заламывают ему руки.
В а л ь т е р. Не ищите быстрой смерти. Она у вас будет медленной и жуткой. А если останетесь жить, то будете сотрудничать с нами… в паре с шарфюрером.
М и х а с ь. Не-е, с этим делом у вас ни хрена не выйдет. Знал, на что шел. А жизнь моя уже окупилась. Музыканты удобряют нашу землю.
К л а у с (с ненавистью). Мы удобрим ее миллионами таких, как ты.
М и х а с ь. Не кажи «гоп». Если каждый наш гробанет хоть по одному вашему, фашистское семя и сведется.
В а л ь т е р. Мои специалисты будут снимать с вас кожу по кусочкам, по лоскуткам, они выпустят из вас кровь по капле, вытянут жилы и все то, что нас будет интересовать.
М и х а с ь. Думай, генерал, не о моих муках, а о своем положении на нашем суде.
В а л ь т е р. И все же я не думаю, что вам не страшно.
М и х а с ь. А кто говорит? Конечно, страшно. А куда денешься — бить же вас все равно надо. Иначе вас не остановишь.
К л а у с (с издевкой). И сейчас они начнут создавать подполье, партизанские отряды…
М и х а с ь. Лично я занимался этим уже двадцать третьего июня. Считайте, что партизанская война с того самого дня вам и объявлена.
К л а у с. И ты фельдмаршал, ринулся первым в атаку… на музкоманду…
М и х а с ь. Далась вам эта музкоманда.
К л а у с. И тем не менее до того, как твоя очередь скосила музкоманду, никто из нас за баб не прятался.
М и х а с ь. Ну ладно, признаю ошибочку. Если доведется, в следующий раз сначала перебью офицеров.
Ганс и Дитрих поднимают Михася с кресла, а Вальтер натренированным ударом бьет его в живот, а потом по шее. Михась падает на пол как подкошенный.
Б е р т а (спокойно). Повесить его. И чем раньше, тем лучше… Вниз головой…
Клаус подает матери стакан воды.
В а л ь т е р. Теперь вы понимаете, господа, с кем мы имеем дело. Некоторые мои коллеги, а также специалисты из института расовых проблем (смотрит на Берту) считают, что по причине отсутствия у белорусов национальных чувств, они якобы являются наиболее безобидным и потому, видите ли, самым безопасным для нас народом из всех народов восточных областей. А Белорутения — это средоточие социально опасных элементов, которых необходимо содержать, как в зверинце.
Михась медленно поднимается с полу.
М и х а с ь. Вот так бить, чтобы сразу и наповал, мы еще не научились. Промашка, словом, в воспитании.
В а л ь т е р. Бросьте кривляться. Мы все равно воспринимаем вас тем, кто вы есть, а не тем, за кого хотите себя выдать. Бравада фанатика-одиночки вам не поможет. Последний раз спрашиваю: куда сбежали отец и мать? Где базируются партизаны?
М и х а с ь. В лесу. А где же им еще быть?
В а л ь т е р. Шарфюрер Шварцман!
Д и т р и х. Слушаюсь, герр генерал!
В а л ь т е р (Дитриху). Сделайте с ним все то, на что вы только способны, и более того. Но помните, шарфюрер: он мне нужен живым. Сломленным, раздавленным, но живым! А если не узнаете, где ваши родители, повешу в одной петле.
Д и т р и х. Будет исполнено, герр генерал!
М и х а с ь. В какое же дерьмо превратили они тебя! В какую поганую дрянь!
Сцена затемняется.
Ночь. Из избы Кузьмы доносится пьяная немецкая песня. Поют К л а у с и Д и т р и х. За освещенным окном наблюдают К у з ь м а и К а т е р и н а.
К а т е р и н а. Что же это будет, Кузёмочка?!
К у з ь м а. Что надо, то и будеть. Сиди и молчи.
Проходит ч а с о в о й.
К а т е р и н а (проводив часового взглядом). Чего же мы ждем?!
К у з ь м а. Потерпи. Не блох ловим, а момент.
К а т е р и н а (в тревоге). А если он…
К у з ь м а. Ничего он ей не сделает…
К а т е р и н а. Кузьма!
К у з ь м а. Пьяный, говорю, как грязь.
Ч а с о в о й проходит в обратную сторону. Как только он исчезает, Кузьма откатывает колоду и открывает крышку погреба.
(Шепотом.) Живо, Максим!