И г н а т. Не надо, сынок. Хватит…
К о л у н. Возьми валидольчик, Ваня. (Протягивает тюбик.)
И в а н. Спасибо. (Кладет таблетку под язык.) Еще вопрос…
К о л у н. Я весь внимание…
И в а н. А не находите ли вы общее между клеветническими доносами, которые в лихое время стоили нам многих жизней добрых людей, с сегодняшними сигналами так называемых «народных мстителей»? И как вам, сыну партизана, нравится то, что святые слова, которыми народ по праву назвал своих героев, мерзавцы отняли у нас мирным способом? И не приходило ли вам в голову, что вас и подобных вам нынешние «народные мстители» могут использовать для удара по своим, то есть по нашим? (Массирует сердце.)
И г н а т. На кого ты тратишься, сынок?! Это же…
К о л у н (долго молчит, наливает две рюмки). Может, возьмешь грамульку? Расширяет сосуды. По себе знаю.
И в а н. Поначалу, может, и расширяет, но потом все равно сузятся.
К о л у н. А я не запускаю. (Выпивает.)
Входит А н н а.
И в а н. Нет, Роман Демидович, вам не приходило в голову, почему некто пишет на кого-то. Не приходило потому, что человек вы неразборчивый, думать и анализировать не склонный, а значит, для нашего коммунистического дела опасный.
К о л у н. По-твоему, выходит, что ты революционер, понимаешь, великий и борец, а я что-то вроде врага?..
И в а н. Вы не враг. Вы слепой инструмент в руках интриганов.
А н н а. На мужа моего первого, Николая, один выродок еще до войны написал. А тогда строго было. Не буду бога гневить, и не допрашивали чтобы очень, и не судили. От председательства только отлучили. А он колхоз наш своими руками ставил. От обиды недовером, как то дерево без воды, зачах и сгинул от чахотки скоротечной. А в войну, как только немцы заявились, один кулацкий прихвостень в полицаи сразу и записался. А дня через два к нам с повязкой и винтовкой является и говорит: это по моему доносу твоего муженька брали. Тогда я и скажи: вот какой ты, выходит, правдолюбец и защитник Советской власти был?.. А какая тебе разница, отвечает, я твоего большевичка все равно теперь бы повесил.
И г н а т. Да… Не там вы, Колун Демидович, контру ищете. Не там…
К о л у н (встает из-за стола). Может, там, а может, и не там… Спасибо за пар, за баню, за хлеб-соль. Такие угощения не забываются… Так что не прощаюсь…
И в а н. Чем богаты… И задержитесь, пожалуйста, еще на полминуты.
К о л у н. У тебя еще что-нибудь?
И в а н. Обвинение у меня…
К о л у н. Какое обвинение?
И в а н. Частное… По всем клеветническим доносам на меня проведено следствие. Установлено, что все они печатались вот на этой машинке. Поэтому следователю долго не приходило в голову сличить особенности ее шрифта с анонимными.
Ш а ш е л ь. Позвольте, но…
И в а н. Эту машинку у меня много раз брала сестра Ольга.
Ш а ш е л ь. Вы хотите сказать…
И в а н. Причастна ли к гнусностям Ольга и Хозяинов, сказать трудно. Но то, что вы, Шашель, их сочиняли и печатали на этой машинке, факт доказанный.
Ш а ш е л ь (кричит). Чем?! Чем доказанный? Вы сами клеветник и провокатор!
И в а н. Стиль ваш. И отпечатки пальцев на доносах. Возьмите на память. (Передает пленку с отпечатками.)
Ш а ш е л ь. Это еще не доказательство. Ольга Игнатьевна и Илья Михалыч могли брать бумагу у меня на столе. Вот вам и отпечатки.
К о л у н. Ну и мерзавец же ты, Шашель.
И в а н. Вы оба мерзавцы. Вон из нашего дома!
К о л у н и Ш а ш е л ь поспешно уходят. Иван, Игнат, Анна долго стоят молча.
И г н а т. Вот теперь, сынок, мне и умереть не страшно.
И в а н. Погоди, отец… (Хватается за сердце.) Не твой, видно, черед…
Резко звонит телефон. Иван не слышит его.
А н н а (подносит ему аппарат, не снимая трубки). Сыночек, слушай сам… Я его теперь, как змея, боюсь.
Иван снимает трубку. Услышанное поражает его.
И в а н (через паузу, упавшим голосом). Еду. (Держит трубку в опущенной руке, смотрит на Анну и Игната.) Чуяло мое сердце…
А н н а (в ужасе). Ванечка, что с ней?!
И в а н (помолчав). Беда, мама. Прорвало дамбу на водохранилище… (Рука сжимает сердце. Делает несколько шагов к дивану, но ноги подкашиваются, телефонная трубка выскальзывает и падает на пол. Из нее долетают короткие тревожные гудки.)