М а к с и м. Я так думаю, что наш котелок царь-колоколу правнуком приходится.
С т е п а н. Сам ты — котелок… Прадедом он ему приходится, а не правнуком.
М а к с и м. Да ну?!
С т е п а н (подвязывая к колоколу било). Вот те и гну. А царь-пушке — одногодком.
М а к с и м. А тебе откуда знать?
С т е п а н. Темный ты у нас, Максим Захарович.
М а к с и м (не сердясь). Я темный, як пробка, а ты светлый, як бутылка.
С т е п а н. Взял бы глаза в руки да почитал. (Читает литеры, отлитые по краю колокола.) «Мар-тин ме-ня сливал в ро-ку тысяча пятьсот восемьдесят пятом». (Дотрагивается до литер тыльной стороной ладони, вроде надеется ощутить тепло.)
М а к с и м (удивленно). Скажи ты?! А я думал тут по-немецку…
С т е п а н. Литеры немецкие, а написано по-нашему. Вот гляди: «Навечна па-мять бла-го-вер-но-го христо-люби-вого вельможного пана Во́йны…»
М а к с и м. Фамилия у пана дивная — Во́йна… Как у нового участкового…
С т е п а н. Ничего дивного. Паны — Во́йны, мужики — Могильницкие. (Философски.) Богу — богово, кесарю — кесарево…
М а к с и м. Известно, сколько живем, столько воюем.
Слышится быстро нарастающий звук вертолета. На какое-то время машина зависает над площадью. Максим и Степан что-то кричат друг другу. Вертолет улетает.
М а к с и м. Опять, должно, храм наш на кино снимают, еж им за пазуху. Или как думаешь?
С т е п а н. Сначала снимут, а потом взорвут. Или же взорвут, а потом снимут.
М а к с и м (в тревоге). Можеть, еще передумають?
С т е п а н. Может, и передумают…
М а к с и м. Как же, передумають! В городе храм взорвали — не нашей развалюхе чета. Сказывають, в нем сам Александр Невский или другой какой князь то ли крестился, то ли венчался. Думаю, так оно и было, если развалины того храма теперь как ценность великую охраняють.
Появляется О л ь г а. Выходит из избы и А н ю т а. Обе встревожены.
С т е п а н. Что это вы?
О л ь г а. Председатель звонил. Начальство прилетело. Сегодня будем закладывать комплекс.
С т е п а н (беспомощно опускается на лавочку у звонницы). Значит, все под бульдозер?!
М а к с и м. Выходит, не дошли наши телеграммы до высоких столов, до умных голов…
А н ю т а. А может, пропади оно все пропадом?! Вам уже на этом свете жить осталось… (Осеклась.)
М а к с и м. Тьфу, ты… Сколько живем, столько воюем… И колокол этот в дезертирах еще не был. (Кричит.) Не был! (Берет за веревку била и неожиданно бьет в набат.)
Сцена затемняется. Тревожно, надрывно гудит колокол.
В деревянной церквушке, продуваемой всеми ветрами, однорукий, еще не старый М а к с и м, в поповской рясе явно с чужого плеча, затыкает узкое, как бойница, окошко. Г е р а с и м — рослый худой мужчина, очень похожий на Степана, в рваной фуфайке поверх черной и не менее рваной, чем фуфайка, рясе, растапливает печку, сделанную из железной бочки, труба которой выведена в другое окно-бойницу. Раздув огонь и протерев заслезившиеся от дыма глаза, он откашливается и начинает распеваться. С улицы слышится густой бас колокола, зовущий к заутренней.
Г е р а с и м. Госпо-ди-и-и, по-ми-луй… Госпо-ди-и-и, по-ми-луй… Госпо-ди-и-и, по-ми-лу-у-уй…
Кто-то стучит в дверь церквушки, но ни поп, ни диакон не спешат ее открывать. Каждый занимается своим делом.
М а к с и м. Герасим, не гогочи, отопри и к политинформации готовься.
Г е р а с и м (невозмутимо). И сам отопрешь, не сломаешься. (Опять распевается.)
М а к с и м (терпеливо). Отопри и хватит выть!
Герасим открывает дверь. На пороге появляется парнишка лет шестнадцати в очках-кругляшках. Это сын Герасима — С т е п к а.
Г е р а с и м. Чего тебе, сынок?
С т е п к а (одним духом). Немцы!!!
М а к с и м. А-а-а, еж им в глотку…
Г е р а с и м. А мы вместо тревоги заутреннюю вызваниваем?!
С т е п к а (с готовностью). Я сейчас отбой ударю…
М а к с и м. Не суетись, Степан! Поздно уже. Только паники наделаешь… Сколько их?
С т е п к а. Один.
М а к с и м. Тьфу, еж тебе…
Г е р а с и м. Ну и слава богу, что один! И неча в храме сквернословить.
М а к с и м. Не можеть в партизанской зоне нормальный немец в одиночку ходить…