О л ь г а (уклоняясь от объятий). А если серьезно?
А н д р е й. Если серьезно… (Долго смотрит в окно.) Если серьезно… Наездился, намотался, устал предельно… И истосковался по земле нашей, по Могилицам, по тебе, по бабуле.
О л ь г а. Вот уж спасибо…
А н д р е й. Не язви, Ольга.
О л ь г а. Не язвить?
А н д р е й. Я абсолютно серьезно! Одна ты у меня единственная на всем белом свете. Как звездочка. И светишь, и зовешь, и манишь.
О л ь г а. И ты вернулся?! Теперь вместе будем тосковать… на звезды глядя.
А н д р е й. Зачем тосковать? Нормально жить будем, по-людски, по-человечески… Работать будем, детей рожать, растить их, учить, внуков-правнуков дожидаться.
О л ь г а. Какой рационалист из романтика получился…
А н д р е й (не слушая). Раскуститься хочу на земле этой, да так, чтобы куда ни глянь — везде Могильницкие жили. И дружно, прочно, обстоятельно. Осточертела зыбкость и неопределенность. Корнями в землю свою хочу врасти, чтобы зерна мои никакими ветрами с нее не сдувало. А того, кто из рода моего сам бросит землю предков, чтобы они же и прокляли как отщепенца.
О л ь г а (удивленно). Чудной ты сегодня…
А н д р е й. Счастливый я, а не чудной. Даже если ты за меня не пойдешь, все равно счастливый. Издали буду на тебя смотреть и радоваться, что ты есть на белом свете.
О л ь г а. Могу обрадовать. Сосновский давно клинцы подбивает, как бабуля говорит. С ним так можно раскуститься, что тебе и места не останется. Бульдозер, а не мужик.
А н д р е й. Я Ангару укрощал, а ты меня бульдозером пугаешь.
О л ь г а. Не переоцени своих возможностей.
А н д р е й. Это против него старики вече собирали?
О л ь г а. Стариков никто не принимает всерьез. Сосновский ведет себя оголтело, а другие равнодушны, как столбики. Я попыталась открыть рот, на меня цыкнули, и я притихла. Исторические памятники и народные святыни действительно будут опоганены, а то и вовсе стерты с лица земли. Вот и воюем, как разумеем. Старикам проще. Они бузят в открытую. Им уже нечего терять. Я попала в какое-то идиотское положение. С одной стороны, райком поручает мне стариков урезонить, а с другой — я всей душой на их стороне. И мало того, что это никак не вяжется с моим положением депутата и секретаря партгруппы, так меня еще заподозрили в связи с бывшим попом…
А н д р е й. В каком смысле?
О л ь г а. Иконы собираю и прочее.
А н д р е й. Да плюнь ты на все эти сплетни. А с памятниками и святынями разберемся.
О л ь г а. «Плюнь»… Я же на самом деле со Степаном Герасимовичем увлекаюсь этими иконами, и давно.
А н д р е й. Постой-постой…
О л ь г а. Но иконы — что? Мы недавно такое нашли — ахнешь!.. Минутку подожди, я принесу. (Выходит.)
Вбегает испуганная А н ю т а.
А н ю т а. Беда! Деточки, беда! Милиция Олю ищет…
А н д р е й. Какая еще милиция?
А н ю т а. В шапке и с погонами! Где, спрашивает, ваша дочь — у меня дело. (Выбегает.)
Появляется О л ь г а.
О л ь г а (передает Андрею фотографию). Вот, посмотри!
А н д р е й (с недоумением рассматривает снимок). Странная фотография.
Сцена затемняется. В глубине ее высвечивается застывшая группа людей на фоне мишеней. На переднем плане — С т е п к а. Радостно улыбаясь, он вроде придерживает очки. Раскинув руки, как при игре в жмурки, ж е н щ и н а как бы хочет поймать Степку. За Степкой и женщиной — толпа прижавшихся друг к другу полураздетых людей — ж е н щ и н, д е т е й, с т а р у х и с т а р и к о в. Среди них — З а х а р, О с и п, молодая женщина с годовалым ребенком на руках. На лицах людей застыл смертный ужас и отчаяние.
Сцена освещается.
А н д р е й. Странная фотография…
О л ь г а. Если бы только странная…
А н д р е й. Что за люди?
О л ь г а. Наши люди, могилянские. Вот этот улыбающийся, в очках — Степка… Степан Герасимович, поп бывший.
А н д р е й. А старуха?
О л ь г а. Его мать. Слепая…
А н д р е й. А женщина с ребенком?
О л ь г а. Твоя мама, Андрей.
А н д р е й. Мама?!
О л ь г а. А на руках у нее ты… Из немецких архивов снимок.
Сцена затемняется. Высвечивается только ж е н щ и н а с р е б е н к о м. Она напоминает мадонну с младенцем. Освещается и начинает оживать вся ранее застывшая толпа. Воет вьюга. В всплесках света в панике мечутся люди. Все заполняет плач детей, стенания женщин, свирепый лай овчарок и не менее свирепые, по-немецки резкие и отрывистые команды. Кольцо ф а ш и с т о в все сжимается и сжимается. В числе окруженных — много людей, похожих на тех могилянцев, что присутствовали на собрании. Но есть среди них и еще нам незнакомые, в том числе муж Стефании — Леонтий. Раздается автоматная очередь и команда «ахтунг». Люди замирают в ожидании, слышен только лай овчарок. Появляется о ф и ц е р.