Ш е г е л е в. Про то, что их любить следовало бы, уже много говорено. (С издевкой цитирует.) «Человек! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать Человека!» (И уже совсем нагло.) За что? Чем дальше, тем не лучше становится человеческая порода. И не надо корчить из себя… Занимайтесь ящуром — в том ваш и удел. Как говорится, что кому… или каждому свое.
А н д р е й (после паузы). По ассоциации я должен был представить надпись такого содержания на воротах концлагеря Бухенвальд, а мне почему-то представилась такая картина: приходишь в театр, а в зале — одни пинчеры. А на сцене карликовый пинчер в костюме Сатина обращается к мелкопсовой публике со словами: «Со-ба-ка! Надо уважать собаку! Не жалеть, не унижать ее жалостью… уважать надо!» (Протягивает Шегелеву полтинник.) Возьмите. У бабушки Стефании молоко дармовое… из колхоза… без денег… на старость… целый литр на день. (Опускает монету в карман Шегелеву.)
Ш е г е л е в уходит. Андрей и Максим долго смотрят ему вслед.
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
В церквушке у той же печки из железной бочки сидят С т е п а н и С и н и ц ы н.
С т е п а н (вспоминает, пересказывает). «Степочка, молись! Степочка, после первого выстрела падай… Закапывать не будут, разве что снегом…». Сорок лет скоро, а я все слова ее слышу, во сне Голгофу ту вижу… Поначалу уверовал: промыслом господним спасен раб божий Степан. А какой же в том промысел, если половину моих пуль мать на себя взяла?.. Среди убиенных меня Максим нашел и отцовскому однокашнику попу Ананию из соседнего прихода передал. Он меня недобитого и выходил, и в семинарию после войны определил… В чаду жил, в чаду учился, даже женился в чаду — перед тем, как приход дать, женили меня святые отцы на одной курве. Терпел, пока не начала иконы продавать бородатикам и с ними же за царскими вратами прелюбы чинить…
Входит М а к с и м с ружьем за плечами, присаживается к Степану.
А в Могилицах у меня девушка была еще с довойны. Стихи ей писал. Целовались… два раза… Когда меня расстреляли, ее в Германию увезли…
М а к с и м. Номером клеймили…
С и н и ц ы н. Погибла?
М а к с и м. Зачем — погибла! Живеть…
С т е п а н. Свидетелем и моего падения и моего воскрешения.
Сцена затемняется и вновь освещается. В церквушке темно и холодно. С т е п а н, облаченный в рясу и с крестом на груди, зажигает свечу, которая освещает лики немногочисленных икон.
С т е п а н. Так кто же кого обманул и обокрал, мои вы боги? (Смотрит на иконы.) Я вас или вы меня? (Подходит к иконе Христа.) Ну, что молчишь?
Скрипят церковные двери. Степан не оборачивается. Он знает, что это А н ю т а.
А н ю т а. Один?
С т е п а н. Один…
А н ю т а. Опять я первая?
С т е п а н. И последняя…
А н ю т а хочет поцеловать батюшке руку.
Не надо!
Она не понимает, почему не надо, А Степан неожиданно, здесь среди церкви, опускается на колени, берет ее худенькую руку и прижимает к своим губам. Рука у Анюты шершавая и холодная, с номером на запястье. Он держит ее у своей щеки, вроде хочет отогреть.
А н ю т а (испуганно). Что ты?! Что ты, батюшка?! (Отнимает руку.)
С т е п а н. Так надо, Анюта. День такой пришел.
А н ю т а (чтобы сказать хоть что-нибудь). На исповедь я…
С т е п а н. Знаю. Но сегодня мы с тобой поменяемся ролями.
А н ю т а. Как это?
С т е п а н. Просто. Теперь уже просто и… надо.
А н ю т а (в растерянности). Откуда же мне знать, как оно надо?
С т е п а н. Сегодня я тебе исповедоваться буду…
А н ю т а (удивленно). Что же я, поп какой?
С т е п а н. Нет больше попа, батюшки, протоиерея. Ты мне сегодня будешь и попом, и богом, и судьей. (Закрывает лицо руками и долго молчит.) Вся жизнь пошла не туда. Даже умереть, как другим, не удалось. И били — не добили, и жил — не жил. И ты за меня не пошла… Из приюта себе дочку взяла.
А н ю т а. Не смогла я… за Иллиодора. Я Степана… Степан мне был люб… А без Оли не смогла бы.
С т е п а н. А они мне дали в матушки, что им под руку попалось, а я взял не глядя. Стерпится — слюбится. А она сколько со мной жила, столько к другому бежать собиралась, а потом и вовсе скурвилась.