М а к с и м. Оголи зад, Митя!
М и т ь к а (испуганно). А это еще зачем?
М а к с и м. Чтобы штаны не портить. Они же у тебя, должно, последние.
М и т ь к а (в ужасе). Пощади, дед! Все скажу…
С т е п а н. Когда скажешь, может, и пощадим. (Отстегивает Митьке брючный ремень.)
М и т ь к а (плаксиво). Зачем же тогда штаны?
С т е п а н. Не убежишь и не удавишься. Опусти руки и держи штаны.
М и т ь к а (выполняя команду). А что дальше?
М а к с и м. Дальше будешь грехи отмаливать. (Стегает Митьку ремнем.)
М и т ь к а (поворачивается лицом). Не верующий я, не верующий! И попрошу без самосуда!
М а к с и м. У нас уверуешь. (Откидывает крышку подвала.) В подземелье — шагом арш, и живо, а то хуже будеть!
Митька колеблется.
А может, все-таки влеплю паскуднику ниже сиделки? (Заходит со спины.)
Митька мгновенно исчезает в подвале.
Степан закрывает крышку. Слышно, как бушует «узник».
М а к с и м (открывает крышку). Чего тебе, родной?
М и т ь к а (из подвала). Требую прокурора!
М а к с и м (спокойно). Будеть. Придет час, будеть тебе и прокурор, и судья, и народные заседатели. (Закрывает крышку.)
Сцена затемняется.
На председательском месте за столом заседаний — И в а н о в, напротив — О л ь г а, по правую сторону от Иванова — П е т р о в и С и д о р о в, по левую — Ш е г е л е в и К у з ь м и ч. Он ведет протокол.
О л ь г а (твердо и решительно). Нет! Нет! И еще раз нет!
И в а н о в. Но почему?!
О л ь г а. Потому, что мы, младшие, наконец поняли: памятникам угрожает опасность! Мы осознали зависимость жизни памятников от нас. Еще мы поняли, как много лишился бы мир, если бы нам не удалось их сохранить. Сегодня эта мысль захватывает миллионы.
С и д о р о в. Вот так!
К у з ь м и ч. С ума сойти!
И в а н о в. Совсем не обязательно. И в принципе я мог бы согласиться с Ольгой Ивановной. Но что-нибудь менять в размещении Беконгородка уже поздно. Поздно, понимаете?!
О л ь г а. А где вы были раньше?! Чем вы думали раньше?! Почему вас не трогали протесты стариков?
Ш е г е л е в. Не надо прятаться за стариков.
П е т р о в. Все протесты против свинарника сочиняли вы, а они подписывали.
О л ь г а. Я это делала только потому, что любовь к Родине начинается с привязанности не к свинарнику, каким бы совершенным он ни был, а к отчему дому, к своей реке, роще, озеру, кургану, березке под окном. Или вы полагаете, что выращивать свиней будут железные роботы, а не люди?
И в а н о в. Здесь мы задаем вопросы. И не надо разворачивать нас лицом к прошлому.
О л ь г а. Прошлому тоже надо честно смотреть в глаза!
Ш е г е л е в. Смотреть в глаза надо будущему. Жаль, что вы этого не понимаете.
О л ь г а. Вам ли, разрушителю памяти, говорить о будущем?!
С и д о р о в. Не юродствуйте, Кужельная! Стыдно!
О л ь г а. Стыдно?! А вы думаете, мне не стыдно доказывать очевидное столь высокой аудитории, и в том числе вам, заведующему отделом культуры, на чьем попечении должны быть все памятники — большие и малые… Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие. И это не в евангелии записано. Это Пушкин сказал!
С и д о р о в. Не надо, знаете ли, прикрываться классикой. Не надо.
О л ь г а. Поистине трагична шутка, что руководить сельским хозяйством и культурой может любой.
И в а н о в. Вы зарываетесь, уважаемая!
П е т р о в. Мы поставим вас на место!
О л ь г а. Не лучше ли поставить свинарник за рекой, а на место заведующего отделом культуры кого-нибудь пообразованнее и поинтеллигентнее.
П е т р о в. Не вас ли поставить?
О л ь г а. А почему бы и нет, если на то пошло…
К у з ь м и ч. С ума сойти!
Ш е г е л е в. По-моему, суду понятно.
О л ь г а. Если вы вообразили себя судом, то я требую последнего слова.
И в а н о в. Последнее будет за нами.
О л ь г а. Я на своем настаиваю.
П е т р о в. А я настаиваю кончать… со всеми вытекающими для вас последствиями.
О л ь г а. Ну покончим с такими, как я. Ну настроим свинарников и коровников — само по себе это не так уж и сложно, — ну наедимся мяса, насытимся, а что дальше? Чем дальше жить будем?! Не беконом же единым жив человек…