М а к с и м. Ну, не одна ты у нас табак сеяла. Из каждой хаты война курца взяла, а то и всех сразу.
С т е ф а н и я. То война взяла, а я своего сама под погибель подвела. Своими руками из-за дурной головы загубила.
М а к с и м. Как — сама? Что это ты говоришь, старая?!
С т е ф а н и я. То и говорю, что ты чуешь.
Подходит С т е п а н.
М а к с и м. Немцы взяли, немцы и загубили. При чем тут ты?
С т е ф а н и я. Немцы взяли, а плащ и сапоги я ему сама принесла… Зима же была. Принеси, кричит, что-нибудь теплое. Принесла…
М а к с и м. Ну?!
С т е п а н. «Ну»… Командирский то плащ был. И сапоги командирские. Брата ее, Данилы, обмундирование старое. А на плаще том дырочки и ржавчина от командирских кубиков, а на рукаве уголочки комиссарские. За комиссара они Леонтия посчитали, вместе с комиссарами и замучили.
М а к с и м. И ты про это знал?
С т е п а н. Кабы не знал, то не говорил бы.
М а к с и м. И ей рассказал?
С т е п а н. Рассказал. Еще в шестьдесят четвертом. А то бы по сей день табак сеяла…
М а к с и м. Дуралей!
С т е п а н. Может, и дуралей…
М а к с и м. Не «может», а точно дуралей! Ей что́, из-за сына муки мало, так ты еще и про плащ, еж тебе…
С т е п а н. Негоже у святыни сквернословить! Помолчим, поскорбим…
М а к с и м (разливает по стаканам водку; Синицыну). У нас уже как-то само собой в привычку вошло: восьмого мая поутру криницу чистим, к полудню на кладбище идем, могилки правим, памятники красим, в скорби по чарке берем… и молчим, а назавтра — девятого — известно, День Победы празднуем как полагается и берем чарку радостную. А как же… не поскорбевши и радость не в радость. (Поднимает стакан.) Говори, Стефания, ты у нас старшая…
С т е ф а н и я (подняв рюмку, сидя). Что ж тут нового скажешь? Испокон говорили: земля им пухом, сынкам нашим, и мужьям, и родичам, и односельцам…
С т е п а н. И вечная память.
Отпивают.
М а к с и м. Тебе даю слово, Анюта.
Анюта берет рюмку, но слезы не дают ей сказать.
Садись, Анюта, опосля скажешь. (Синицыну.) Она у нас завсегда скорбить за тех, что в лагерях сгинули и за всех клейменных. Потому как сама клейменная в тех же Бухенвальдах. Покажи клеймо, Анюта. Тут ничего стыдного. Не каждый видел, а брата вашего не так уж много осталось. Покажи…
Синицын берет руку Анюты, наклоняется и целует ее.
Тоже не грех…
Анюта в страшном смущении отнимает руку. Стефания ласково успокаивает ее.
(Ольге.) Твое слово, племя молодое да раннее. Говори, пока не поздно! А то уедеть гость — жалеть будешь…
О л ь г а. Скорбим, потому что любим, скорбим, потому что надеемся, скорбим, потому что нередко терпим поражения. Скорблю и радуюсь, что сегодня к нашей могилянской скорби и памяти вольно или невольно приобщились вы, Иван Васильевич, для кого Могилицы были столь же далеки, сколь и неведомы.
С и н и ц ы н. Вы так думаете?
О л ь г а. А что же нам еще остается думать, если думать вслух и честно. За светлую память тех, кого уж нет с нами и кому было дорого и любо то, что мы защищаем. (Пригубливает рюмку.)
М а к с и м (Синицыну). Теперь твой черед, добрый человек, а то все ходишь, смотришь и молчишь…
С и н и ц ы н (встает). Спасибо, Максим Максимович…
М а к с и м. Да ты сиди. Кто мы такие, чтоб перед нами стоя говорить?
С и н и ц ы н. Мне и стоя сказать будет не просто… А дело все в том, что мы никогда раньше не виделись, но я уже лет сорок знаю вас. Заочно знаю, по войне, через связных. Знал и о трагедии могилянцев, которых убили, и тех, которые остались живы. Но меня поразило, потрясло, что вы, Стефания Сидоровна, кто отдал войне и мужа, и сына, и невестку, по сей день казнитесь перед расстрелянным селом. А вы, Максим Максимович, по сей день вините себя за то, что не в те руки отдали раненого мальчишку Степана, жизнь которого в вечный укор вам сложилась если не трагически, то весьма печально. Сами же вы, Степан Герасимович, казнитесь тем, что не смогли принести счастья тому, кто его ждал и кто имел на него естественное человеческое право… Знайте же и вы мою вину перед всеми вами. Это я не смог, а должен был спасти Могилицы от расстрела… Колокол спас, а людей не успел. Это я, Стефания Сидоровна, послал вашего сына, а вашего отца, Андрей Михайлович, на смерть, чтобы тем самым спасти чьих-то сыновей. Я — Орлов, комбриг Иван Орлов…