М а н а е в а. Я смотрела уголовное дело.
Криница удивленно и в упор разглядывает Манаеву.
Газета не могла стоять в стороне.
К р и н и ц а. Я спрашиваю, почему ты не приехала в Добринево? Полтора месяца прошло с того страшного дня!
М а н а е в а. А что бы это изменило? Михась Добриневский, на которого вы так долго смотрели, как и на меня, между прочим, убил человека.
К р и н и ц а снимает очки и еще пристальнее всматривается в лицо Манаевой. Не найдя того, что искал, надевает очки и уходит. Манаева удивленно пожимает плечами и присоединяется к очереди.
Появляется З а к р у ж н ы й.
З а к р у ж н ы й (к очереди). Кто крайний?
М а н а е в а. Я крайняя.
У л ь я н а. Все мы тут крайние. У нас одна Глашка по центру.
Г л а ш к а. Ты бы вперед Степкин долг принесла, а потом бы уже и меня подкусывала. (Уходит.)
У л ь я н а. Принесу, где же я денуся.
З а к р у ж н ы й (Ульяне). Поминки будешь справлять? Сорок дней скоро.
У л ь я н а. Что же мне еще, как ни поминки, справлять теперь?
З а к р у ж н ы й. «Экстру» не бери: и дорогая, и глотку дерет. Лучше самогонки вытисни.
М и х а л и н а. Чтоб тебе, ци чуете, удушье тиснуло. А ни смерть им, и ни тюрьма нипочем. А ни розуму, а ни сраму!
З а к р у ж н ы й (ничего не поняв). У «Экстры» теперь градус не тот. А за границей, говорят, атомную водку сделали, а наши до этого еще не доперли. (Уходит, дико смеясь.)
М и х а л и н а. Съело ему пьянство разум, а такой бригадир был!..
У л ь я н а. Как Степку схоронили, за траурный стол собралися, так некоторые — может, и грех рассказывать — набрались той водки, как свиньи браги. Стыд кому признаться.
М и х а л и н а. И до чего же, ци чуете, это пьянство людей доведет? Друг другу «здравствуй» без пол-литра не скажут. (Заметив приближающегося Трубчака.) А родненький ты мой! Мы же тебя как бога ждем! Говори, старшинька!
Т р у б ч а к. Не знаю… Не знаю, что вам сказать.
М и х а л и н а. Правду!
Т р у б ч а к. Не знаю правды! Мне кажется, что никто не знает правды.
М и х а л и н а. А газета?
Т р у б ч а к. Газета?.. (Смотрит на Манаеву.) Прокурор говорит, будет просить десять лет тюрьмы.
М и х а л и н а. Господи милосердный!
Т р у б ч а к. Адвокат не видит вины Михася. А судья до суда сказать ничего не может.
М и х а л и н а (в отчаянии). Что теперь ходить?! Что теперь гадать?!
Т р у б ч а к (на Алену). Как она?
М и х а л и н а. Вчера, ци чуете, доктор был из города. Бывает, говорит, что проходит, а бывает, ци чуете, что и нет. (Плачет.) А где ж оно пройдет, если второй месяц дорожки перед собой не видит… Алена. Его засудят — мне не жить…
Появляется В е р е н и ч.
В е р е н и ч. Здоровы были, бабы! (Подает руку Трубчаку, снимает картуз перед Мамаевой.) Здраствитя!
М и х а л и н а. Здоров был, Кузёмка. Может, слышал что?
В е р е н и ч. А у меня, как у той Холодихи: добрый день в хату — а у вашего Тараса конь сдох.
М и х а л и н а (испуганно). Ой, ци что не ладное?
В е р е н и ч. Из района команду дали: в клубе лавки мостить, народ собирать! К нам сами едут!
М и х а л и н а. Кто едет, Кузёмка? Кому лавки мостить?
В е р е н и ч. Суд едет, вот кто едет! Выездной-показной! Мишку нашего судить привезут. Видимо, худо его дело, если суд сам сюда едет… Убийство — одно слово!
Безутешное рыдание вырывается из груди Алены. Присутствующие пытаются успокоить ее. Как окаменевшая стоит Ульяна.
М и х а л и н а (с радостью). Плачь! Плачь, моя доченька! Плачь, не сдерживайся! Отойдите! Все отойдите! Пускай ее горечко слезою выйдет! Она же как головешечка почернела, а заплакать не могла. Зашлось сердечко! Плачь, моя рыбочка! Плачь, моя ласточка!
В е р е н и ч. Не дай же боже! Не дай же боже!
А л е н а (тихо). Михась… Михась!..
Появляется М и х а с ь. Протянув руки, Алена ищет его. Михась удивлено смотрит на Алену, ничего не понимая.