— Квартальный! Га-га-га! Назад в море… Га-га!
— Ну так как, приятель? — обратился к сенокосчику Есенин. — Часов-то восемь подождет твой сезонник? Ты ж видишь, какое дело! Видишь, сколько добра пропадает!
— Даже не знаю… наверно, потерпит.
— А мы ее сейчас духом! — оживился дед. — А ну, парни! А на переходе я дам такие обороты, что труба красная будет!
— Давай, давай, — сказал Казя Базя, проходя к борту с кусачками и молотком. — И чтоб подшипники из трубы летели!
— Так рыба-то проквасится, если с нею на остров идти, — вздохнул Женька.
— Ну что, командир? Так и сделаем? А на переходе я аварийный режим подержу. А ну, парни! Духом! Только время теряем.
— Сколько мы ее искали… — вздохнул Есенин.
— Такой уже больше не будет…
— Да брать, брать! Парни, брать! — кипятился дед. — Самое грамотное… хоть один груз сдадим.
— Распустить кутец! — угрюмо сказал Джеламан. — Он смотрел перед собой и ничего не видел… совершенно пустые глаза.
— Команди-ир…
— Что ты делаешь, командир?!
— Эх, хе-хе, хе-хе…
— Га-га-га!
А Казя Базя уже перебрался в шлюпку и, перехватываясь руками по этому исполинскому шару рыбы, вел шлюпку к тому месту шара, где его прорезал тросик от карабина. Сенокосчик, оставшийся в шлюпке, помогал Казе Базе протаскивать шлюпку. Добравшись до тросика, Казя Базя зажал его кусачками и стукнул молотком по кусачкам… Тросик стрельнул из-под рук Кази Бази, шар на глазах стал худеть, а вокруг сейнера всплывало — вверх брюшками всплывало — поле рыбы. Немного потрепыхавшись, рыбины переворачивались на спины и уходили на глубину.
— Шлюпку на борт!
Поле рыбы бледнело и бледнело, и через несколько минут ни одной рыбины не осталось на поверхности моря.
Я спустился в кубрик. Джеламан лежал на спине поверх одеяла, лицо его было накрыто картой, в откинутой руке дымилась папироса.
— Что записать, Володя, в журнал?
— Что идем на остров за больным.
— Не в вахтенный — в промысловый. Что записать в промысловый журнал?
— Штучная поймалась… одна штука.
Рыбацкая удача
Хочу рассказать о необыкновенном случае, который произошел с Андреем Паком вот на этой отходящей треске.
Часть флота, как я уже говорил, разбрелась по своим колхозам, только уж совсем упрямые, как наш Джеламан, оставались в море в поисках счастья. Несколько судов стояло под бортом плавбазы: топливо брали воду, продукты или просто отдыхали: мылись в бане, смотрели кинофильмы. Сама плавбаза тоже собиралась уходить на перегруз обработанной рыбы и на утреннем капитанском часе объявила, что через несколько минут поднимает якорь. И вдруг голос Андрея:
— База, база, подожди часик, я — «Пятерка».
— В чем дело, «Сорок три ноль пять»?
— Нашел косяк трески, иду в замет. Через час подам рыбу.
— Вы серьезно, «Сорок три ноль пять»? Где?..
Но тут в эфире разорвалась бомба — капитаны, перебивая и заглушая друг друга, стали спрашивать у Андрея координаты.
— Да здесь я нахожусь. Здесь… в двадцати минутах хода от базы к весту. Замет верчу… к бую подхожу.
— Вижу…
— Ясно…
— Спасибо, Андрюша!
Джеламан прямо с миской каши влетел в рубку, выхватил у меня микрофон:
— Андрюша, косяк большой?
— Заливки на три… Но я весь брать не стал, отколол только третью часть.
— Обнимаю тебя, Андрюша! — Джеламан кинул миску и бросился к рулевой баранке. Врубил самый полный ход. — Дед, добавь из загашника! Парни, по местам!
— Есть!
— Чиф, невод к работе!
— Есть!
Когда подлетели к «Пятерке», она уже выбрала ваера и дала полный ход, чтобы вырвать невод из глубины. Джеламан застопорил ход и лег в дрейф, чтобы глянуть, что она поднимет, — может, ошибка, может, на медузу налетел Андрей. То же сделали и другие суда, которых, кстати, покачивалось в дрейфе уже с дюжину, и столько же виднелось во все стороны по горизонту.
Сам Андрей стоял на палубе у самого борта — старпом распоряжался в рубке — и смотрел перед собой. Кивком головы здоровался с подлетавшими. Взгляд его был чуть прищуренный — многолетняя привычка от смотрения в дали моря, — спокойный и равнодушный; вот сколько лет я знаю Андрея, взгляд у него всегда такой: спокойный, равнодушный, устремленный куда-то вдаль и будто в самого себя. Никогда я не видел, чтобы Андрей улыбался или чтобы какое-нибудь выражение огорчения было на его лице. Всегда одно и то же: вдаль, с раздумьем, равнодушный и спокойный.