Протащили невод по морскому дну, стали брать — тоже сплошной цирк. Все летает, трещит, гнется — того и гляди, или пришибет, или за борт выкинет. Взяли центнеров восемь — десять, это, конечно, не рыба, но сейчас нас устраивала и такая, и при такой погоде.
Сделали три траления, на борту уже было центнеров тридцать пять — годовой есть! — но тут так приспособились и разошлись, что еще в один замет пошли.
Пошли в этот замет и пожалели: к вечеру погода разошлась на всю катушку, не то чтобы работать — стоять на палубе невозможно стало. И никак с ваерами не сладим… Было два страшных момента. Беса чуть не перерубил вылетевший из крепления ваер, спасла случайность. Джеламан загнал Беса на камбуз и велел ему не вылазить оттуда. Страшнее всех была эта экспедиция для самого Джеламана; он ругался на все лады и тона и клялся, что «триста лет» не будет смотреть на «эту рыбу» и на «тысячу миль» уедет от моря после этого замета.
Потом еще была выборка невода. И корма с воющим в воздухе винтом повисала над неводом, и ходовой шкентель рвался, и волны рыбу с палубы слизывали, и… Но обошлось все, как говорится, слава богу.
Но вот и последняя камбалина шлепнулась в трюм. Невод уложен на площадке и закреплен по-штормовому, трюм задраен двумя брезентами, на палубе все закреплено к переходу.
Мы смахнули с лиц соленую росу, стащили шапки и сказали: «фух!» — и стеклись в рубку к Джеламану закурить.
Теперь поскорее на плавбазу, которая отстаивалась от шторма в Ложных Вестях, сдать улов, доложить начальнику экспедиции, чтобы он на утреннем капчасе сказал об этом «немаловажном» событии. Впрочем, когда мы стаскивали шапки и говорили «фух», то думали не об этих лаврах, а о том, что удачно отделались, что невод на борту и все живы. А уж до базы теперь-то как-нибудь дотопаем. В общем, не стаскивая даже перчаток — надо ж нарукавник развязывать, — пристроились в рубке, кому где удобнее. Джеламан размял и сунул в рот каждому по сигарете, блаженно задымили. Вылез Бесяра из своего заточения, принес кружки и чайник с кипятком, стал сбивать фирменный кофе — в этом деле он истинный Бес, никто не может делать такой вкусный кофе.
Сидим, блаженно дымим, прихлебываем кофе, перекидываемся незначительными фразами. Джеламан сам ведет сейнер.
— А колдун-то молотит, — заметил дед и кивнул в сторону эхолота, который работал. — Хоть сегодня пожалей его.
Дело в том, что Джеламан никогда не выключал эхолота, даже на переходах, хотя на переходе он не нужен: а вдруг он что-нибудь найдет?
— А ты, как и всякий порядочный дед, дрожишь за каждую железку? Жадина-говядина.
— Пожалей, пожалей… еще пригодится.
— Командир, командир! — встрепенулся Женя. — Смотри!
Мы все повернулись к эхолоту: он писал черное густое пятно. Замолкли… Уставились на ползущую ленту эхолота и забыли про кофе… Минута… две… три… Эхолот писал и писал поле рыбы.
— Треска-а-а! — выдохнул Джеламан. — Таких косяков я, братцы, еще не видывал.
— Но откуда? — удивился дед. — Она кончилась месяц назад.
— Треска! — коротко утвердил Джеламан.
— Чудеса…
— Хоть верьте, хоть не верьте, но это, братки, треска! Обратный курс!
Легли на обратный курс, эхолот опять записал это исполинское поле рыбы, и еще раз проехались по нему…
— Если бы мне сказали, что в конце августа в нашем море встречается треска, счел бы за личное оскорбление, — сказал дед.
— А я бы вызвал на дуэль. Га-га-га!
— Эх, погодка ты погодка! — вздохнул Женя.
— Глаза видят и боятся, руки ничего не видят и ничего не боятся. К замету, что ли, командир? Га-га-га!
— Поэтому-то ты и закрываешь глаза, когда кидаешься ловить буй?
— Поздравляю с появлением еще одной извилины! — Бес протянул Казе Базе руку. — Га-га-га!