Вздыхала, умоляла, ругалась, когда под старость береговым боцманом работал: срочно, в ночь, в полночь, сейнер тащить на берег — ребята на винт намотали, рыба же не ждет, — готовить слюзы и кладку под плашкоуты, разгружать пароходы, принимать топливо… Терпела — не для себя старается.
А вот теперь ушел на пенсию, и толку — никакого. Все время на флоте.
— Шарахается, черт старый, по судам, — жаловалась она куме у колодца, — все учит всех. Без него учителей мало. Тьфу, будь ты неладна, эта жизнь! Вчера дома весь день не был, позавчера… пошла искать, все сейнера пролезла, как только мои ноженьки уцелели — нету. И знаешь, кума, где нашла? За нефтебазой, там кошелек на «Умелец» шьют, и он там. Лазит с Мозяром по неводу. Ох… разойдусь.
— Да погоди ты, кума, — утешала тетю Валю соседка, — всю жизнь прожили вместе, столько детей повзрастили…
— И всю жизнь, кума, промучилась. Ведь дома палец о палец не стукнет: ни дров наколоть, ни воды… а тут хоть разорвись: и собачек накорми, и за коровой ухаживай, и… и… и… разойдусь.
— Уже внуки вон какие…
— За ним, кума, тянутся. Целыми днями таскает их по неводам. Разве это жизнь!
— Плохо, конечно.
Как-то затащив его домой, тетя Валя предъявила простой и ясный ультиматум:
— Если ты, черт, забор не загородишь, ночевать не приходи. Ты погляди, у Мирошниковых какой заборчик? И смородинка в огороде, и рябинка, а ты… сарай скоро завалится.
— Ну, сарай, мать, я тебе, конечно, подправлю. А вот насчет забора это ты, мать, зря: настанет зима, снегу набьется, а кому его ворочать? Одна морока. А без забора оно лучше, продувает…
— Нашел отговорку, черт. А кусты? Ты погляди, как Мирошниковы разукрасили свою усадьбу! Любо-дорого, не налюбуешься. А ты…
— Ну ладно, мать, кустов я тебе насажаю.
И верно, сдержал он свое слово. На другой день, возвратившись с фермы — тетя Валя все еще старшей дояркой работала, — она не могла налюбоваться: вдоль всего огорода стояли прямые рядки смородиновых кустов. Кустики рябины, ольхи… кедрачиная лапа возле уборной торчала.
— А это? — спросила она, улыбаясь на кедрачиную лапу.
— Это, мать, от запаха. Кедрач запах уничтожает.
— А вырастет?
— В тундре растет, а у нас… — земля-то у нас лучше.
— Буду поливать.
Она носила воду и по утрам и по вечерам, даже какое-то химическое удобрение подмешивала — у бывшего огородника Лободы взяла. А дядя Саша, выполнив это «правительственное» задание, уже целыми днями бродил по сейнерам — надо ж спросить, как рыбачилось, проверить, правильно ли оснащен невод, подсказать молодому капитану, где сейчас и какая должна быть рыба, — уже и забыл про кусты.
Но кусты засыхали. Как она ни старалась. Даже химикаты не помогли.
Тогда она позвала Лободу. Тот посмотрел и покачал головой.
— Никогда не вырастут.
— Как это? — удивились она.
— А вот. — И Лобода легонько, двумя пальчиками, одну за другой начал выдергивать ветки из земли…
Сеня Голубев
Лет десять назад тралили мы камбалу в Олюторском заливе. Был июль, утро. Солнышко радовалось так, что все вокруг — далекий синий горизонт, бирюзовые волны, песчаные отмели, зеленые сопки, льдистые скалы — все искрилось.
Сеня стоял на палубе посреди трепещущей рыбы — мы подошли к ним передать почту — в раскатанных сапогах, проолифленной куртке, под которой грубошерстный свитер до ушей, без шапки; волнистая шевелюра, нежненькая кудрявая бородка, крепкая улыбка делали его похожим на флибустьера времен владычества на морях флинтов и роджерсов. В руке он держал багорок, которым рыбу сортируют.
— Привет! — Было видно, что его настроение под стать утру.
— Привет! — отозвался Страх. — Как рыбачится?
— Да вот. — Сеня показал на кучи камбалы.
— До плана много?
— Уже взяли.
Но у Семена была мечта, он собирался уйти в торговый флот. Этой же весной, дрейфуя во льдах Анапки, наши сейнера притерло друг к другу. Сеня со своей командой зашли к нам.
— Парни, ведь у меня длинный диплом, я же кончил Высшую мореходку, — грустно говорил он, — а вот торчу на рыбе. Мои кореша водят океанские лайнеры по Япониям да Америкам, а я… ну, куда вот у нас дальше этого клопа, называемого «малый рыболовный сейнер», прыгнешь?
— А зачем прыгать? — поинтересовался Страх. — Рыбачь да рыбачь.