— Чего сигналы бедствия давали? — спросил кеп.
— Заблудились, — орут.
— Нерпей гоняли, да место потеряли.
— Проохотились. Дайте место!
Кеп поморщился, но место разрешил дать. Я раздвинул бархатную штору на генеральной карте, осторожненько, чтобы не сделать лишнего укола циркулем — кеп был строгий у нас, руки заставлял мыть, прежде чем прикоснуться к карте, — рассчитал и снял широту и долготу. Записал на бумажку и кинул им. Они поймали, сразу все и сгрудились над бумажкой. Потом один из них, капитан видно, вытащил из-за голенища замусоленную, сложенную в сотые доли карту. Развернул и разостлал на трюме — все так и склонились над ней, одни спины торчат. Достают спичечные коробки, что-то измеряют, шушукаются — на нас же ни малейшего внимания, будто нашего теплохода и нету.
Посовещались они — на нас же ну ни разу не глянули, — потом тот, что в женской шляпке, нырнул в машину. Там загремело, а вся «эрбушка» затряслась. А тот, что доставал карту из-за голенища, опять водворил ее на прежнее место и, направляясь к рубке, бросил на ходу:
— Дайте им ведро икры.
Отвязались они и поплыли.
Иван Иванович
Идет по колхозу представительнейшая фигура: с брюшком, в сингапурском плаще, а позолоченный козырек у фуражки такой большущий, что снюрневод разостлать можно — капитан-директор с океанского лайнера.
— Новенький, — сказал Толик Прокаев.
— Вместо Андрея, на «сорок три ноль Пак».
— Андрей — в отпуск?
— В отпуск.
— Не видать паковцам первого места.
— Ясное дело, — согласился я, — с таким не порыбачишь.
— И снюрневод-то, наверное, никогда не видел.
Новый капитан, поравнявшись с нами, внимательно глянул на нас, будто догадался, что о нем говорим. Да нам-то что? Правление знает, что делает.
На другой день, возвращаясь ночью на своей сейнер, — у Толика до часа просидел, потом в душ сходил, — слышу шумок на «сорок три ноль Пак». Он рядом с нашим стоял. Свет в кубрике горит, дым из тамбучины валит. «Ну, дают, — подумал я, — уже четыре часа ночи, а они не спят».
Спустился к ним в кубрик, дым и духота там — два топора можно вполне повесить. За столом в одной маечке сидел сам капитан… Третьяковская галерея, да и только, впрочем, Военно-Морской музей, потому что преобладала морская тематика: эсминцы, крейсера, якоря, подводные лодки, черти в тельняшках и русалки. Русалки выведены с особым изяществом. Вокруг него сидели и стояли паковцы, тоже в майках и трусах. На столе куча дели, разных веревок, иглички, траловая прядь. Шум на этой конференции стоял страшный.
— А это, братишки, делается вот как, — говорил новый капитан и проворно резал и сшивал дель, игличка в его руках носилась как перепуганная, — сначала ищешь пятую…
— Да мура это, Иван Иванович, — говорил Димка Шарманкин. — Нижнюю плаху можно и без пожилины сажать.
— А если без пожилины, братишка, то надо ячеи три стягивать. Иначе как ты будешь обрезать, если порвется? Но с пожилиной…
— Погоди, погоди, Иван Иванович, — вмешался Коля Скляров, — а раскрытие? Раскрытия-то не получится, посадка-то одинаковая.
— Будет, братишка, и раскрытие. Посадка и на крыле и на горловине одинаковая, ноль восемь… вот тебе и вся картинка, гляди, как он на грунте будет в рабочем положении. — И он приподнял лежавшую на столе дель.
Я присмотрелся — в миниатюре снюрневод держал он в своих разрисованных руках.
— «Баба-яга» это, — не сдавался Шарманкин. — Да и плаву мало.
— А ты присмотрись, — спокойно продолжал новый капитан. — Грунт-троп есть? Есть. Грузу достаточно? Достаточно. Значит, братишка, все в норме. А так, как ты предлагаешь, действительно «баба-яга» получится.
Они так увлеклись, что не заметили моего появления.
Я постоял, постоял на трапе и пошел к себе. «Да, — посожалел я о дневном разговоре с Толиком, — это наша кадра».
Кстати, Иван Иванович всех называет братишками. Сначала я думал — это потому, что не знает еще ребят. Ан нет: это у него осталось от молодости — так же как и картинки с морской тематикой, — от времени обороны Севастополя и Одессы, когда матросы, обвязываясь гранатами, бросались под танки. Тогда они друг друга называли братишками.
Толя Прокаев
Идем с Толиком по колхозу. Навстречу журналист. Его сразу можно узнать: узкие штаны, вельветовые, все в рубцах ботинки, шерстяной джемпер, рукава засучены. Спереди и сзади коробки: магнитофон, кинокамера, два фотоаппарата; ну, ни с Графом, ни с Букекой не спутаешь.