По его палубе расхаживал Будник. Он придирчиво рассматривал палубу, потрогал лебедку, сощурился на невод. Широкие ноздри его вдыхали рыбий запах, которым на рыболовном судне пропитано все, даже гвозди. У него сегодня был праздник.
— Ох, хо-хо, хо-хо, с такой должности ушел.
На берегу он работал начальником сетепошивочного цеха.
Вася Овчаров
Ну прямо как в чеховском «Злоумышленнике»:
«— Гайки, Денис Давыдов, отворачивать нельзя.
— Так что, вашевысокородь, лучше гайки грузила и не найтить.
— Ведь поезд с рельс сойдет.
— Так что вашевысокородь, и чижелая и дырка есть».
Действующие лица находятся в таком вот положении: начальник отдела кадров за столом, перед ним топчется не молодой уже мужчина. Он мнет модную, с узкими полями шляпу — так она не гармонирует с его толстым корявым пальцем, и кто ему ее всучил? Его модный костюм тоже не идет к его обветренному, в жестких складках лицу, — видно, что этому человеку не раз приходилось выходить на предел человеческих возможностей.
На лицах обоих полнейшее недоумение.
— Я вас, Василий Клементьевич, не совсем понимаю, — внушительно и спокойно говорит начальник отдела кадров. — Вы работаете старшим механиком в комбинате?
— Ну, — соглашается мужчина.
— Оклад у вас приличный, тем более если есть надбавки.
— Восемь.
— Ну вот, почти двойная зарплата. А на сейнере, куда вы хотите, «чи поймаешь, чи нет». Картежная игра.
— Двадцать лет на сейнерах молотил в Усть-Камчатске.
— Значит, все сами понимаете. У нас ведь колхозная система, перейдя к нам, вы теряете все надбавки. Да и предложить мы вам можем только мотористом на сейнере.
— Годится.
— И квартиру предоставить не можем. В комбинате у вас есть квартира?
— Двухкомнатная.
— Вы ее потеряете. При всем том, — еще разумнее и еще внушительнее продолжает начальник отдела кадров, — жене вашей мы не сможем предоставить работу. Даже в перспективе, с трудоустройством женщин у нас проблема.
Мужчина, потупившись, мнет шляпу, начальник отдела кадров устало откинулся на спинку стула, смотрит в окно. Оба молчат.
— И на берегу мы вам ничего не сможем предоставить, инженерские должности все…
— На сейнер хочу.
— Ну какой смысл? — теряет терпение начальник отдела кадров. — Вам ведь до пенсии каких-то четыре года, а вы все, все теряете. — Начальник отдела кадров разводит руками. — Все: и пенсию, и квартиру…
— Мне бы на сейнер.
— Но ведь…
На лицах обоих полнейшее недоумение. Ну так и вспоминается Чехов: «Так что, вашевысокородь, лучше гайки грузила и не найтить…»
Петрович
Наматывая полотенце вместо портянки, Петрович плакал пьяными слезами:
— Володя, ты рыбак, ты поймешь…
— Хватит, Петрович, — успокаивал его Граф, — что это с тобою?
Это было в Анапке в шестьдесят пятом году — мы там стояли в ремонте, после того как помяло нас льдами в проливе Литке, — в воскресенье, под вечер.
— Девятнадцать лет на рыбе. — Петрович никак не мог попасть ногой в сапог. — А на море тридцать. Два раза тонул. — И он заплакал.
Когда мужчина плачет, это страшно. Петрович же плакал не как мужчина, а страшнее. Он плакал не как мужчина, а как обиженный, обездоленный человек, у которого отняли все. Поэтому он плакал страшнее мужчины.
Год назад ему вырезали три четверти желудка. Возможно, вырезали бы меньше, если бы он вовремя сошел с сейнера в больницу, но он не захотел бросать парней в разгар путины. Он доработал до конца путины…
Сегодня утром в столовой — столовая в воскресенье не работает — мы справляли день рождения Сынка, Володи Уварова. Петровичу пододвинули лимонную воду — ни вина, ни водки пить ему совсем нельзя, он, впрочем, и никогда не пил. Он поморщился и выплеснул лимонад:
— Девятнадцать лет на рыбе. — И налил водки.
Его тут же развезло, отвезли его на судно. Сразу уснул.
А сейчас вот проснулся, не может отличить полотенце от портянки.
На палубе работать мы ему не даем, он только на телеграфе стоит. Во всех авральных работах — таскать соль, колоть лед, выгружать рыбу или заливать ею трюм — он не участвует. Сам над собой и посмеивается: «Могу поднять только ключ, и то только семнадцать на девятнадцать». Кок готовит ему отдельно, манную кашку в основном и молочный супчик.