Сейчас он сидел понурый, одна нога так и оставалась без сапога, худые руки с ладонями-лопатами свисали вдоль худого костистого тела.
— Я же рыбак, — плакал он. — Ну зачем мне берег, зачем мне пенсия.
— Петрович, — бодро говорил Граф, — мы с тобою еще не одну путину порыбачим.
— Порыбачим… порыбачим… — кивал он и без того опущенной головой, а слезы беззвучно сыпались на острые колени.
Мне он вспоминается и другой, когда еще не болел. Вот съезжал на берег сдавать рыбу. Выряжался в форменную тужурку, фуражка с крабом. Небрежно усаживался в корме шлюпки, подбоченивался и покрикивал:
— Давай, давай, молодой, греби! Лево… так держать!
Адмирал, да и только.
А на ремонте… даже ночевать оставался в машине. В море же и минуты не мог усидеть: везде-то ему дело, везде-то он нужен.
Дед
У Деда — Федора Егоровича Улевского — была мечта.
Помню, везли мы селедку от мыса Серого в бухту Южно-Глубокую. Ночь темная, холодная, ветреная. Поднялся он ко мне в рубку и говорит:
— А какие сейчас ночи на Волге? Небось тихие, теплые. Вода тоже тихая… Вот бы там бакенщиком работать: вечерком огни зажег, бредешок закинул. А то — сено коси. Домик на берегу Волги, огородик… чтоб недалеко от поселка, чтоб детям в школу…
Это было в шестидесятом году, когда у нас был всего один сейнер и Дед на нем был первым и единственным капитаном в колхозе.
Но на Камчатке, а следовательно на рыбе, он с тридцать третьего года. В те времена селедку и камбалу еще не ловили, а только треску — удочками с бортов кунгасов. Катера тогда были деревянные. Он работал и старшиной катера, и бригадиром, и капитаном на первых сейнерах, и капитаном флота.
Меня он учил всему: как метать кошелек и снюрневод, как их оснащать, кроить, шить, вставлять клинья, вставки. Рассказывал, где, когда, на какой глубине и какая идет рыба. На глазок учил определять течения.
Каждый камешек, каждую отмель и все течения на Восточном побережье он знал наизусть. Даже все курсы помнил — это сначала меня удивляло, но потом я понял, что за тридцать лет работы они сами пролягутся, курсы, например, в голове.
Так вот, рассказывая или показывая какую-нибудь рыбацкую премудрость, он вдруг задумывался.
— А как небось бакенщиком хорошо. Если, к примеру, на Волге. Эдак вечерком выехал, зажег огни, рыбачь…. сено коси… если недалеко от сельской местности…
Учил он меня многому, но и мне с ним пришлось попотеть. Дело в том, что девиации, склонения, наклонения компаса, дейдвейты и дейдвуды для него — китайская грамота. Как ни пытался я ему растолковывать разницу между истинным курсом и компасным, он одно: «А какая разница? Иди да иди. Увидел знакомую сопку, подвернул». Для его практического и в общем-то здравого рассудка было непонятно, ну зачем людям понадобилось рисовать курсы на карте или, определяя погоду, смотреть на барометр. «Да я тебе так скажу, какой завтра ветер будет. Диковина. Чайки вон без разных приборов знают погоду, а то… придумали… тьфу!»
Но ему пришлось засесть за книжки, так как с каждым годом грамотность плавсостава повышалась, ему нужен был хоть какой-то дипломишко, иначе сейнер не давали.
Боже мой! Как он мучился! Грузный, могучий, могущий поднять на своей чуть сутулой спине пудов двадцать, с большим, черным от загара морщинистым лбом, он по-детски кусал карандаш — кстати, карандаш в его кулаке почти не виден — и не мог решить простейший навигационный жучок. Смотреть обидно было и смешно.
Потом откидывал карандаш, шумно вздыхал:
— А как небось бакенщиком хорошо: никаких тебе курсов и пеленгов… перед вечером на лодке прошелся, зажег огни… можно и бредешок закинуть…
Диплом, конечно, ему дали. Николай Николаевич постоял за него. Впрочем, ему нельзя было не дать. Но потом началось самое страшное, — это переаттестации, которые плавсостав сдавал каждую весну.
Как-то, возвратясь из отдела флота после очередного неудачного захода на экзамен, он вяло бросил толстый том «Навигации».
— Пойду к Николаю Николаевичу, а с дураками разговаривать без толку. — Задумался. — После самого страшного шторма не был таким усталым. А как небось бакенщиком на Волге здорово…
Лет через шесть — в колхозе уже было десять сейнеров и целая флотилия рыболовных ботов и буксирных катеров — отстаивались мы в Пахаче от шторма. Я зашел к нему на сейнер. На судне был один он, все ребята на берег ушли. Разговорились. Вспомнили, как вместе рыбачили. Потом он стал говорить о первых поселенцах на Камчатке, как они жили на острове Карагинском, где он, преследуя куропаток, чуть не замерз, пурга застала. Рассказал, как вместе с японцами рыбачили, — японцы арендовали рыбные участки на побережье, — как вместе с баржой муки выкинуло на Макарьевские камни осенью, как… и вдруг: