— Вот бы на Волгу сейчас, вот бы здорово! Вечерком на лодочке выехал, зажег огни…
Я понял, что эта мечта у него живет не один десяток лет, что она лелеялась и росла, как ребенок под сердцем матери, и теперь уже совсем не дает покоя.
— Егорович, да уезжал бы на Волгу. Работал бы бакенщиком.
— Через два года поеду. Пензию получу и поеду.
— А раньше чего не уезжал?
— Когда капитаном флота работал, еще до войны, не хотелось должность бросать… молодой был. А тут война, там детишки пошли, их в техникумы отправлять надо было. А сейчас… два года как-нибудь.
В шестьдесят седьмом он рыбачил последний год. Столкнулись у дяди Саши Медведева, его старинного друга. Он отвел меня в сторону и сразу:
— Своих уже отправил на Волгу. — Он был чисто выбрит, помолодевший. Улыбался. — Дом уже купили, жена с младшими там уже, детишки уже учатся.
— А работа?
— Ждет работа.
— Бакенщиком?
— Ну.
В прошлом году Граф возвратился из Магадана — там у нас самый главный участок.
— Ты знаешь, — смеялся он, — Деда видел.
— Серьезно? Где?
— На базе… за капитаном флота ходит, переаттестацию сдает.
— Ну и как?
— Говорит, устав не могу сдать.
Бауков
В районной газете портрет Константина Семеновича Баукова. Я смотрю на этот портрет, и мне становится грустно. Черт возьми, до чего же убого и неправильно иногда все то, что на бумаге.
С газеты на меня смотрит моложавый — морщины, что ли, фотограф закрасил, ведь Константина Семеновича на пенсию недавно проводили — рыбак с каменным, каким-то обелисковым выражением на лице. В зюйдвестке, непромокаемом рыбацком костюме. Тьфу!
Константину Семеновичу, как бригадиру двух неводов, нету никакой надобности рядиться ни в рыбацкую куртку, ни в зюйдвестку. Нарочно, что ли, заковали его в эти доспехи?
На неводе он обычно в стареньком пиджачке, без шапки — ветер колышет, не знает, в какую сторону приклонить пять седых волосков. Ноги, конечно, в высоких, по бедро, резиновых сапогах, чуть кривоватые и всегда широко расставленные. В одной руке между пальцев незажженная папироса «Север», в другой — коробок спичек. У той руки, где спички, торчит на сторону когда-то вывернутый при подрезке дели мизинец.
— Живее, дьяволы-и-и! — кричит он рыбакам, облепившим борта жилонки. — Пётра и ты, Семен, побыстрея-а! А теперь ты, Евгений, берись! Да за перегонную, за перегонную! Дружна-а, дьяволы! Взяли-и! Ну, что там? — И он, как дирижер, делает отмашку обеими руками.
Во время рунного хода никто не знает, когда он спит. В час ночи отвели, например, последнюю прорезь. Все попадали уже, храпят, а он все топчется по борту жилонки, все приглядывается к неводу, а вдруг косяк возле ворот ходит? Не выдерживает, отвязывает шлюпку, едет к воротам, а вдруг Баранников не отпустил вертикаль, вдруг дыра в сквере?
В три часа же, еще и не забрезжилось на востоке, а он:
— Вставайте, дьяволы! Вставайте… вашу ма-а-ать!
— Конст… Сем…
— Дядь Кость…
— Вставай, Евгений, вставай. Проиграл в покер всю ночь. Будник, на ворота!
Весной, еще и речка не тронулась, дома по крыши еще в сугробах, а он уже ходит по берегу, где под снегом зимуют жилонки и кунгасы. В одной руке незажженная папироса «Север», в другой коробок спичек. За ним эскорт: Будник, Быков, Магомедов…
— Надо, дьяволы, головную жилонку конопатить, — скороговоркой говорит он. — Передняя плаха там совсем не годится, еще в прошлом году выкинуть надо было. Румпальников ни одного нету. Ты, Быков, еще не брался?
— Да делаю, Семеныч, делаю, — пыхтит сзади Быков. — Еще с осени матерьял припасенный.
— А ты, Будник, за якорья небось еще не брался!
— Как штык, Семеныч. Штоки уже готовы.
— Знаю вас…
В долгие стариковские ночи, когда бессонница аккомпанируется гудением, скрипом и нудной колющей болью во всех суставах — ни один рыбак не избежал этого аккомпанемента, называемого ревматизмом да радикулитом, от которого ни один курорт не вылечит и ни один кукуль не согреет, — перед глазами встают годы, заполненные навагой, селедкой, треской, кетой, горбушей, красницей, кижучем, чавычой… За неделю квартальные брал.