— Провожу?
— У тебя же есть.
— Да ты что? Кто ж это у меня есть?
— А кто летом за щепками ходил?
«Ну и колхоз, — опешил Ванька, — все знают…»
— Ну, чего краснеешь? — улыбнулась она.
И все-таки провожал, хоть и не собирался — после этого разговора опять шары на бильярде стукал. Уходить стал одним из последних уже, она стоит возле двери.
— Без меня закроют, — сказала и виновато улыбнулась.
А у него и смелость вся пропала, с шампанским, что ли, выдохлась вся?
Лезут по сугробам, она по тропинке, он рядом по целине ломится. Она часто оступалась, взмахивала руками, а у него не хватало духу поддержать ее. Хоть бы руку протянуть! А ведь чувствовал, что надо, да и сама она этого хотела — наверняка знал, — но никак… и за талию бы можно, и за плечи — брови, ресницы у нее, пряди, выбившиеся из-под шали, покрыты инеем, — прижать бы. Если рассердится, шуткой отделаться можно, оступился, мол.
Наконец она сама схватила его за руку — он же руку не осмелился согнуть — и до самого дома держалась. На крыльце поправила платок, обстукала валенки.
— Ну вот и долезли, — сказала.
— Ага.
— Что «ага»?
— Да долезли ж, говорю. — Ванька потупился.
— Да что ж…
Помолчали.
— Ох, господи. — Она вздохнула. Посмотрела в сторону, в ее голосе звучало расстройство.
Еще помолчали.
Она покусывала губы. «А что я, — думал Ванька. — Ей же совсем не это надо. У нее двое ребятишек, ей муж нужен, кормилец, а я? Переночевал да ушел. А опосля как, когда уйду? Уходить-то рано или поздно придется, не вечно ж эта лавочка будет продолжаться. А потом как в глаза смотреть?»
Так и стояли. Она стала пристукивать валенками.
— И долго стоять будем? — спросила.
— А что ж…
— Ничего ж! — в тон ему ответила она и захлопнула дверь.
«Ведь дурак, — думал он, возвращаясь в общагу, — дурак. Круглый самый, что ни на есть. Ведь в Куприянове с девчонками и обнимался, и целовался, а тут… Можно бы на чай напроситься? Или бы сказать, что замерз… тьфу!»
Когда ложились спать, рассказал Мишке.
— Конечно дурак, — согласился Мишка, — она же весь вечер ждала, когда ты шары катать перестанешь.
— Не хотелось что-то, — сказал Ванька.
— Тогда другое дело, — всепонимающе продолжал Мишка, — тогда конечно. Да и вообще не надо бабу с панталыку сбивать, если она тебе не нравится. Мурашова, конечно, другой сорт.
— А при чем Мурашова?
— Да при том. А Эллу Ивановну надо бы проводить до конца, — рассуждал Мишка, — такая женщина.
— Какая?
— Роскошная, как говорит Геннадий.
— Вот он и пусть провожает до конца, — будто равнодушно продолжал Ванька, а внутри так и кипело все: «Идиот, не смог как следует, болван… ведь сама же желала… тьфу!» — Он специалист по этим вопросам.
— Да у него вроде не получается. Но дело не в этом.
— А в чем?
— А в том, Ваня, что раз уж женщина сама к тебе набивается, то обижать ее никак нельзя. Грех. Ей ведь первой подойти стыднее? Стыднее или не стыднее?
— Ну, стыднее.
— А она осмелилась. Представляешь, сколько ей попотеть пришлось. А ты… Но если она хотела просто хвостом крутнуть, — глубокомысленно продолжал Мишка, — то ты, мой друг Ваня, пропал.
— Это почему же? — Ванька приподнялся с койки. — Что же я сделал?
— Что сделал? Ха! Ты как вчера народился. — Мишка тоже приподнялся. — Ведь засмеют. Расскажет всем бабам… ухажер! На весь колхоз разговоров будет.
«Черт возьми, — у Ваньки даже спина вспотела, — а ведь точно: бабы любят повыхваляться».
Но это бы ладно, пережилось, подумаешь, не смог до конца проводить, но дальше получилось такое, что… в общем, дня через два вваливается с громыханьем в их комнату Моль. Пока еще трезвый, но отовсюду: из-за пазухи, из карманов, из рюкзака — торчат золотистые головки шампанского. Штаны раздуты от них, передвигается, как водолаз.
— Пить будете? Отвальную.
— Куда ж это вы отваливаете? — спросил Мишка.
— В Оссору, сейнер дают. На косе лежит… едем откапывать и р-р-ремонтировать.