И вот больной весь — в том смысле, что не было ни одной частички тела, которая бы не болела, — задыхающийся, он стоит и хохочет. Смех этот страшный — порции воздуха из оскала рта. «Еще и на голову могу! — и он встал на голову, но шея подвернулась, не напряг вовремя мышцы, ухо прижалось к плечу. — Зря снега в ухо набил, дурак».
Последние десять метров до склада никак не поддавались. И смех и горе. Ну вот он, барьерчик. Осман Магомедович на бульдозере расшуровал, наверно, — а до него никак. Хоть плачь, хоть смейся. Упадет, встанет. Наберет воздуха полные легкие: «И-и-и! — и повалился. — Да что же это? А ну? И-и-и… и-и-и… — Перевалился через бугор, сапоги так и шлепнулись бесчувственными бревнами на дорогу. — Вот так-то вот!»
Лежит Ванька. Лежит и дышит на дорогу. Оперся на руки, коленки подтянул, встал, разогнулся. Шагнул и упал — земля ровная, а качается. Опять лежит. Спина стала неметь. «От зараза — полежать не дает». Пополз.
Подобрался к крыльцу дома деда Чомбы, вскарабкался по ступенькам, стукнул кулаком дверь. Стукнул вроде слабо, еще раз посильнее и скатился по льдистым ступенькам вниз. Хотел опять вскарабкаться, но так и остался лежать, припав щекой к ледяной ступеньке.
Блеснул свет в окне, с грохотом отодвинулся засов, заскрипела дверь.
— Кто тут колотит? — гаркнул дед, склонясь над Ванькой. Он был в исподнем, от него пахло прошлогодней травой. — Никак, Иван? Бабка-а! Ты откуда, ангел мой?
— Из тундры, — прошипел Ванька, поднимая голову.
— Ангел мой! Полина-а-а! — Дед подхватил Ваньку, потащил в дом. — Полина, мерзлый человек. Да где ты… твою мать?
— А вех там не-е-ту.
— Нету, ангел мой, нету. Не ставил еще. Полина!
С фонарем топталась на пороге баба Поля. Охала.
Пока дед тащил Ваньку в хату, она пропала куда-то. Дед усадил его в угол за стол, поставил бутылку спирта, кастрюлю вареной медвежатины.
— Сейчас, ангел мой, мы тебя отходим. Сначала нутро, а потом конечности… ноги-то целы?
— Не знаю.
— Ваня! — влетела Мурашова с клубами пара. Обхватила его голову, повалясь на пол, — Я знала, что ты придешь, знала… знала… — Она была в шубе поверх теплой ночной сорочки, горячая, пахучая. Плакала, смеялась. — Знала… знала…
Не спится. Тикают и потрескивают цепочкой ходики на стене, ворочается и кряхтит дед в соседней комнате — они не пошли домой, — спирт волнами перекатывается по всему телу, приятно щекочут и болят обмороженные места. Легкое головокружение.
— И не писал, — обнимая, с упреком говорит Мурашова.
— Я писал.
— Только четыре письма и было. А посылочку получил? Я с Яшкой передавала.
— Угу.
— Ой, Ваня, я чувствовала, что ты придешь… вот не спится мне… вот стоишь ты под окном в снегу, бледный, синий весь, какой-то прозрачный. Чуть с ума не сошла… стоишь и смотришь… Не могла. К Элле Ивановне побежала, она чаем угощала, ночевать оставляла, а я, к чему ни притронусь… Наплакалась — и домой, а ты опять под окном… Думала, с ума сойду.
— Чувствовала, значит.
— Ой, Ваня, никогда одного больше не оставлю.
— Это, конечно, вдвоем лучше.
Началось сразу, как повезли в «командировку». Когда повели в баню, каких только пакостей не наслушалась да каких только мерзостей не насмотрелась. Некоторые из баб так выкобенивались в бесстыдстве перед надзирателем, а он как истукан ходил мимо голых тел, собирая узлы белья, чтобы отнести в душегубку. А уж она… она как лист трепетала.
Но еще в ужас пришла, когда на пересылочном пункте увидела через проволочное заграждение, как двое на мужской стороне счеты сводили. Они обмотали левые руки телогрейками и гонялись друг за другом. В правых руках у них поблескивали ножи. Поросятница, так звали красивую полную бабу, всегда сощуренную от дыма торчащей в углу рта папиросы, равнодушно сказала:
— Двумя меньше будет.
Надька упала в обморок, когда один догнал другого…
Недели через две, когда уже работали, Поросятницу принесли проткнутую ломом, кто-то из своих, когда из шахты вылазила. В ее вещах нашли документы на имя горного инженера, пропуск, паспорт — бежать собиралась.
В бессонные ночи вспоминалась деревня в Тамбовской области, дорога на Камчатку, когда по вербовке ехала. То-то удивилась Москве! Народу-то и не сосчитать…
На Казанском вокзале швейцара приняла за генерала, так это сторонкой обегала его.