Платьев, опять же, страх подумать: штук тридцать, наверно, накопилось, только успевай просушивать. Туфли тоже. Вот этого фасона нету, вот этих не хватает, да вот такие теперь модные. Мода… Торпеда иногда так вырядится, что хоть стой, хоть падай. Правду, видно, говорят, что черт показал моду, а сам в воду, а тут расхлебывай. — Ванька улыбнулся, вспомнив, как Клавдя в мужских расклешенных брюках по клубу дефилирует: круп широкий, ноги кривоватые. — Ну, школьницы, когда по грибы бегут, это ничего, приятно даже смотреть на них, а уж таким буренушкам, как моя или Торпеда… Да еще разных цацок, как на елках, — и чуть вслух не расхохотался, вспоминая, как летом обычно подруги до клуба босиком шпарят — туфли-шпилечки по галечке да по песку никак не годятся. Так это вышлепывают…»
— Шуруешь? — раздался голос внизу. Там стоял Володька.
— Ага… в робота превращаюсь. А ты все мотаешься, начальник?
— Главный зачем-то вызывает. — Володька засмеялся, закрываясь воротником шубы от ветра.
— Стружку снимет, зачем еще.
— А черт его знает. — Володька побрел по ту сторону речки, в колхоз.
Ванька почистил рубанок, закурил. «Дела-а-а… Ну вот, хоть ковры. Висели они по стенам, никому не мешали. «Не модно теперь так, цветы надо». И в сарай ковры. Преют теперь там.
«А что она, жизнь? — Ванька выплюнул окурок, двигать рубанком перестал. Задумался. Плечи повисли. Выражение лица стало печальное, некрасивое. Складочки у губ опустились и обозначились резче. — Вот работаю: чистая рубаха, чистый свитер. Прохудилась рубаха — купил новую, стоит-то дешевле бутылки спирта. На люди выйти есть в чем, и трех бы костюмов хватило, дак нет же, девять штук! То с одной пуговицей, то с пятью, то с разрезом, то совсем без воротника… еще четыре — и будет как у Чомбы. У того, правда, довоенных фасонов, да они ж и эти устареют. А в отпуске…» — И Ванька поморщился.
…Идут они с Петром по Куприянову из магазина, а из окон да ворот, приставив ладони колбам, выглядывают бабки. И на каждой физиономии написано. «Не наш, чи… Нет, не наш… инженер какой-то…» А ведь не хотел надевать — Мурашова все! — ни галстук с цепочкой, ни костюм с двумя разрезами. Петро же валит рядом по-рабочему — в стоптанных кирзовых сапогах, клетчатой сорочке — и ему хоть бы что. Только бутылки поколыхиваются в карманах. А после гулянки — гулянка была, конечно, что надо: каждый приходил, бутылку на стол. Говорили, песни пели, и многих Петру пришлось по домам развозить на мотоцикле с коляской — собрались на кухне чайку попить все свои, Мурашова достала мешок и начала шуровать подарки, и начала… Аришке кинула макинтош, туфли, отрез на платье, матери шубу из искусственного меха…
— Доченька, зачем же ты нас обижаешь? — запричитала мать. — Нам ничего не надо, нам на вас посмотреть… внученьку понянчить.
— Мама, вы думаете, мы обеднели? — не поняла ее Мурашова и выдвинула чемодан. — Да мы, да мы… мы еще вот чего накупили! У нас еще вот что…
Аришка насупилась и покраснела вся, а Сашка, ее муж, хмыкнул и пошел из кухни.
— Мне внученьку понянчить… ангельскую душу.
Ваньке даже за Сашкой неудобно было пойти.
А из-за этих тряпок, считай, и колотишься. Ванька резко задвигал рубанком, стружки так и завращались. Бегал с работы на работу. Два раза в Пахачу за длинным рублем ездил, чуть не замерз. Привозил денег большими кучами, ну и что? Да таким, как моя или Торпеда, хоть сколько, все мало будет. Чуру-то нету. А в Москве? Чуть не чокнулся… Тьфу!
В Москве, когда ехали в отпуск, Ванька действительно чуть с ума не сошел. Под землею же жарища, толкучка, все спешат. Чемоданы-то на Ваньке спереди и сзади, набитые рыбой, балыком, икрою, тяжеленные. Наташка пищит, со всех сторон только и слышишь: «Гражданин, не заставляйте проход… позвольте, гражданин… вы поставили чемодан мне на ногу…» И никто толком не объяснит, где этот ЦУМ чи ГУМ, да хоть и объяснит…
— Не могу больше, — сказал Ванька и присел на что-то блестящее. И вот она-тетка в красном картузе:
— На мусорницы садиться нельзя, гражданин!
Наконец нашли этот ЦУМ. Ванька как глянул — когда вовнутрь влезли — на эту мраморную конюшню, набитую людьми как селедками, и опустил чемоданы.
— Нет уж, дуй сама.
— Ванечка, я сейчас… У стеночки вот постойте.
Ждали, ждали… ждали, ждали… Наташка уже и проснуться успела. Наконец Зина показалась, тащит этот мешок.
— Перина?
— Да, перина. — Мурашова была пресердитая. — Такие сапожки были, с молнией внутри, белой каемочкой. За пять человек кончились…
— Тьфу!