— Жмите на них! Прогулял он у вас или опоздал на работу — выговор. Еще раз прогулял — штрафуйте на треть зарплаты. А если он, каналья, постоянно опаздывает или пьяный на работу приходит — гоните в три шеи, у меня вон целый стол писем, люди просятся в колхоз. А на работе? Как сонные мухи слоняются. Производительность, кстати…
И понеслось про Америку или Индию какую-нибудь. Торпеду в начальники произвел, боишься ее больше, чем его самого, когда на работу бежишь. Опоздал чуть — на ковер, а толку что?
Все равно ведь зарплата идет по нарядам, зазря ведь никто ничего не заплатит.
Можно и день до вечера проторчать на работе и ничего не делать. Одна видимость. Вот сегодня, если дела никакого нету, на целый час раньше пошабашили, а завтра, если речка тронется, и день и ночь слюзы да концы разные таскать будем, пока весь флот не отправим. Дак нет же! Хоть груши околачивай, а торчи на работе. Но Василь Василич держится за Геннадия, прислушивается. Конечно. Как он тогда Василь Василича прихватил?
Три года назад привезли в колхоз двигатель под электростанцию, огромный ящик — сама станция в нем. Три трактора его тащили от берега по специальному помосту из бревен.
— Давайте в ангар, монтируйте — и в работу, — сказал Василий Васильевич.
— Ничего не выйдет, Василий Васильевич, — сказал Геннадий, — под него надо лить новый фундамент и над ним уже возводить новое здание.
— Поработает пока на старом. Люди с путины возвратятся, тогда соорудим новое.
— На старом фундаменте нам его даже не сцентровать. Он разлетится при пуске.
— Ничего с ним не будет. Не он первый, не он последний.
— Тогда я, Василий Васильевич, не только отказываюсь монтировать его, но и снимаю с себя обязанности главного инженера. Мы его угробим начисто, над нами вся Камчатка смеяться будет.
Конечно, чего там, грамотный же: достал линеечку, чик-чик — готово. Все здание тогда по его чертежам, расчетам да подсчетам…»
Ванька так размечтался, что не заметил, как оказался возле крыльца своего дома.
«Опять, наверное, за грязные штаны ругать будет».
— Или выпил?
Ошибся… не за штаны теперь.
— Да с ребятами махнул мал-мал. С холода-то.
— Пьяницы несчастные, поубивала бы всех! И Володька небось с вами был?
— А он при чем?
— «Муровод», зараза. Клава там, бедная, ждет не дождется, а он с бичами. Гнать его надо с этой должности, чтоб не развращал вас. Спирт где достали?
— А я знаю?
— У бабы Поли, наверно. В тюрьму ее надо, старую спекулянтку.
Что с нею происходит? Шипит и шипит. Хоть домой не приходи, к чему-нибудь да придерется, все не так. Наташкой когда ходила, не такая нервированная была, все плакала да умереть боялась. А сейчас… скорее бы уж.
Мурашова понесла свой большой живот на кухню, там загремела посудой, а через минуту ворвалась еще сердитее.
— На, жри! — Она трахнула бутылкой о стол.
— Зин, не хочется же, — как можно мягче сказал он. — Это с холода, всей бригадой.
— Так и знала. Дома тебе не жрется, а в подворотне с бичами удовольствие, тьфу!
Нет, не такая была, когда первый раз беременная ходила. Все на боли в животе жаловалась да спала. Дым от папиросы не переносила. А сейчас… Может, это так и должно быть? Не шуточное дело…
— …так и оставайся в боцманской каптерке.
«Ну ничего, — думал он, умываясь, — пройдет. Нашло-наехало… попсихует, такая же будет, никуда не денется. А что с ребятами махнули мал-мала, плохого тут ничего нету. Вон и отец, когда живой был, всегда с мужиками с получки да с аванса всей бригадой собирались. Положено. Выпьют, поговорят. Подворотня… Это начальнику какому-нибудь ресторан подавай, а мы и в каптерке обойдемся».
— За Наташкой идти думаешь?
— Да умываюсь же.
— Одень ее как следует. У нее опять красное горлышко. Там эти клуши не смотрят, поразъели задницы и сидят, точат лясы, а детишки сонные, некормленые… поразогнать их всех…
Сматываться надо, пока цел, одна-то скорее остынет.
Схватил шубу и к двери.
— Оденься!
Фу, мать честная…
На улице немного успокоился. Метель перестала, морозец к вечеру усилился. На горизонте над горами стлались косые пелены светло-розовых облаков. «Вот тебе и досрочный выход в путину, — подумал он, глядя на облака, — если дунет дня на три. А дунет уж точно. А суетились…»
— Папа, — кинулась девочка, — а меня Медведев в талелку молдой. Вава тепель. — Она протягивала покрасневший пальчик.
— Заживет. У киски заболит, у тебя заживет.