«А ведь не такая раньше была, когда по-рабочему работала, хоть штукатуршей когда, хоть на рыбе, — подумал Ванька, вспоминая недавнюю жизнь. — Придет с работы тоже усталая, без всякого шума поужинаем, помоем посуду, расскажет, что было на работе, уткнется под мышку и затихнет. Ни на какие ногти внимания не обращала, а теперь? Губы всегда накрашены, ногти переливаются, чулки клетчатые, на голове фигли-мигли. Ну сама-то ладно, хрен с ней, в конторе там все не лучше, не жалко, но ведь теперь в неглаженых штанах в уборную не выскочишь. А если в магазин, то галстук цепляй. «Человеком должен выглядеть». Будто без галстука и не человек уже… Тьфу! Никогда не носил и привыкать вроде не к чему. Ногти вот. — Он стал рассматривать свои ногти… Они были… — ну это, конечно, обрезать их надо, зачернелись уже. — Он отыскал ножницы, подошел к кухонному ведру, стал стричь. — А книжки? То и дело сует: «Хоть правильно говорить научись. Деревня». Будто разговариваю… не по-французскому ж?»
— Ваня, чай пить.
— Иду. — Отнес ножницы, вымыл руки.
— Чего нахмурился?
— Так.
Пили молча. Не шутилось что-то, что всегда было за столом.
— Не швыркай, не швыркай, — прервала она чаепитие. — Куда спешишь? Обед должен быть удовольствием, а не…
— Горячий же! — Ваньку так и скривило всего. Уж сколько раз это «удовольствие» да «времяпрепровождение». Еле сдержал себя, уткнувшись в чашку. — Если в обед прибежишь скорее похлебать да на работу, а она «времяпрепровождение». И все Торпеда, зараза, с панталыку сбивает, втолковывает разную хреновину: то хлеб вилкой нельзя брать, то тарелку отклонять от себя, когда остатки дочерпываешь, то еще что. От, финтифлюшки.
И вдруг стук в дверь.
— Можно к вам? Добрый вечер, приятно кушать!
Легка на помине, Торпеда.
— Клавочка! — встрепенулась Мурашова. — Я уж думала, ты не придешь.
«Ну, слава богу, — облегченно вздохнул Ванька, — теперь их водой не разольешь. Надо поскорее сматываться, под шум винтов, как говорят флотские. — Он отхлебнул остатки чая, чашку на блюдечке в знак конца чаепития перевернул донышком — знал, что психанет, но все равно вверх. — Сейчас взорвется…»
И точно:
— Когда ты отвыкнешь от своих мещанских привычек?
— Виноват, товарищ генерал!
— Деревня!
Выскочил в другую комнату, облегченно вздохнул. Закурил.
А подруги «давали жизни»:
— Представляешь, — щебетала Торпеда, — от моего сегодня винцом попахивало.
— И от моего.
«Ну, понеслось…»
— Представляешь, — продолжала она, — в боцманском помещении пивную устроили. Я чувствовала, что мой там, но не пошла…
«С фонарями бы ушла…»
— …в эту свинарню, а когда домой пришел, я ему так и сказала: будешь хороводиться с бичами, домой не приходи. Не пущу.
— И я своему сказала.
«Даже слова одинаковые… вот подруги дак подруги».
— Ведь с должности снимут, опять в бригаду в грязи ковыряться. Я разойдусь.
— А до моего ничего не доходит, — грустно констатировала Мурашова, — не только учиться, но и книги не читает.
— И переубедить не можешь?
— Эх, хе-хе, хе-хе, — вздохнул Ванька, заглядывая в приоткрытую дверь, — дела-а-а… — Подруги сидели почти вплотную, Мурашова подперла голову рукой. Даже про чай забыли. А эта и шапку не скинула. Что у них за мода? В конторе в шапке, в клубе в шапке, и даже в хате шапку не снимает. И спит, наверное, в шапке.
Ванька улыбнулся, разглядывая Клавдию: шапка на ней круглая, как тыква, розового цвета. Лицо тоже круглое и тоже розовое, с мороза, а может, подмазано. «Двухэтажная тыква», заключил.
Потом взялся за работу. «Будто с год не виделись. А в обед, наверно, прибегала за чем-нибудь, да и вчера до двенадцати протрепались. Поругались бы, что ли, как тогда…»
Это лет пять назад так же вот одна без другой жить не могли, по десять раз на день носились друг к дружке: эта подарит той чумичку, та принесет этой меловую щетку плиту подмазывать, эта той — бельевую веревку, та этой — целлулоидных прищепок. Вечерами перемалывали косточки соседям, осваивали приготовление корейского национального, блюда куксы. Володька с Ванькой дивились такой дружбе.
И вдруг — война. Неизвестно из-за чего. Клавдия, кажется, выболтала какой-то секрет Мурашовой. Перед вечером как-то Ванька собрался в сарай, влетает Мурашова вся в слезах, ругает Клавдию. Не успел Ванька понять, что произошло, как распахивается дверь и влетает Клавдия. Еще страшнее. Бросает под ноги Мурашовой бельевую веревку, назад требует свою чумичку. Мурашова кинула ей чумичку, потребовала свою сковородку. Через минуту в открытую дверь со звоном влетела сковородка, а вдогонку Торпеде полетел веник… Ночью Мурашовой кто-то обрезал бельевую веревку — это была уже агрессия! Мурашова собралась было к милиционеру, Мишке Меньшикову, да тут Володька заявился — у него, видно, дела пострашнее творились. Володька громко и всякими плохими словами бранил свою жену, говорил, что она очень тяжело переносит разлад и послала его попросить прощения — Ваньке же подмигнул.