— Гибель, однако, — соглашается Яшка.
— Эх! Яша! — вздыхает Демидов. — Ему же ничего не жалко, соловей… прилетел, напоется и улетит. Не наш ведь…
— Не наш… соловей, — соглашается Яшка. — Он хочет быть шибко большой начальника.
— Вот ему! — Демидов тянет кукиш. — Чтоб на такой должности работать, надо все для людей делать. А не будешь для людей стараться — сколупнут. Я-то знаю, не один год в этой шкуре проходил.
— У тебя хорошо, Яковлевич, было, — соглашается Яшка, — ты хороший хозяин был.
— Эх! Яша! Что натворили… что натворили, — сокрушается Демидов, — хоть та же селедка. Ведь сколько ее было, сколько ее было?! Ведь весною в Анапке вода была белая от молок, а по прибойке хоть не ходи, икра так и хрустит под ногами. Ну зачем он, подлец, большой флот запустил туда? За пять лет и вычерпали. А теперь: «Новые места промысла». А рыбачь с умом, дак она бы и сейчас там была… ведь к рыбке надо относиться как к хлебушку, выкохай ее да вырасти сначала, а тогда уже и рыбачь. А то ведь как делаем? Как те дикари, что мамонтов убивали. Нашли мамонта, убили, пошли другого искать. Так же и мы… да дикари, наверно, на развод оставляли, а мы? Селедку вывели, теперь и камбалы меньше стало, да и трески. Рыбка же одна без одной жить не может.
— Не может, однако, не может, — соглашается Яшка. — Все рыбы и дичи одна без одной не могут. Одна утка не может без одной вороны, однако, один зайчик не может без лисички…
— В природе, Яша, все одно без другого не может. Выведи волка, тут тебе и заяц пропадет или та же утка без вороны.
— Да, однако, — соглашается Яшка. В его умных глазах, выцветших среди бесконечных просторов тундры, знающих повадку каждого зверя и птицы, умеющих по отметке на траве или вмятине на береговом песке разгадать тайну природы, тихая печаль. Он тянется к чайнику, наливает себе чая, льет в кружку Демидова. — Я не хотел за него голосовать.
— А кто хотел? Кто, Яша, хотел? — Демидов делает несколько глотков. — Это флотские все напортили, что на океанском флоте работают. Они же базируются в Питере, здесь почти не бывают, им-то все одно, кто здесь. Вот и получилось. А районное начальство его еще не раскусило.
— Раскусит, однако.
— Раскусит, Яша, раскусит. Шила в мешке не утаишь. — Демидов тянется к буханке хлеба, толстыми, черными от загара и негнущимися от мозолей пальцами отламывает корочку. Сыпятся на газету крошки, он собирает их. — Как у меня было? Как у меня, Яша, было, когда я председателем был? Помнишь, Яша? Все дела решали вместе, по-рыбацки, по-человечеству. — Демидов поднимает палец вверх и колышет бровью. — По-человечеству: все вместе собираемся и решаем, кого куда послать, кого старшим, кому какую долю выделить. А теперь? Он же сам решает… Окружил себя подхалимщиками: Петрунь его человек, Витька, заведующий фермой, — его, вот Прохорова снял с завхозов, из комбината на эту должность перетащил тоже своего человека. Видишь, как оно получается…
— Плохо, однако, получается.
— Плохо, Яша, плохо. Да еще как плохо. Это ж соловьи, им наплевать на все. Вон Василь Васильевич был, дак шесть часов утра, он уже ходит по колхозу, болела душа у человека.
— Охотника никогда не обидит, — прерывает своего друга Яшка.
— Да и рыбака, — соглашается Демидов. — Сам рыбак был… Сначала звеньевым на неводе работал, потом бригадиром, потом съездил, подучился…
— А собачки какие у него добрые были, — вставляет Яшка. — Ни у кого таких собачек не было. Очень хорошие.
— Что ты?! Звери, а не собачки, тигры.
— …у коряков таких собачек не было. И жили тогда хорошо: нерпушку застрелил, почаевал, поехал дальше. Олешка застрелил, чем поставил, чаюй…
— А теперь? — вздыхает Демидов. — Дома двухэтажные придумали строить, кахве стеклянные. Ты там был?
— Не. Боюсь, однако.
— Приемников, телевизоров понавезли. Музыка… музыка-то теперь какая стала? Твисты да свисты. Трам-там-пир-бид-там! Тьфу! Не музыка, а одни скелеты. А пляшут? Тьфу! Как вечер настает, мои внучки вертятся перед зеркалом, налаживают конские хвосты. Страм! Ты видел, как они пляшут?
— Не.
— Страм! А юбки? Страм! Ведь до чего короткие? Короткие до того, что дальше некуда.
— Некуда, однако, — соглашается Яшка.
— Да еще выкобениваются: «Не хотим в деревне жить, в город хотим».
— В городе, однако, плохо. В городе нас тушат.
— Ну душить-то никто не душит, — поднимает брови Демидов. — С чего это ты?