— А ребята как?
— Ребята согласны, кое с кем толковал…
«Это конечно… Вроде ни с кем еще не ругался. Если поговорить да растолковать всем все…»
— Не бойся, поймут. Не для себя же мотаться будешь.
— Это-то да.
— В общем, пойдем в контору. Зануде скажем. ЦУ даст. Ты с ним поругался, что ли?
— Да ты что? — удивился Ванька. — Вот уж сколько лет он сам по себе, я сам по себе. Да и из-за чего нам с ним ругаться-то?
— Он что-то против тебя имеет. Я уже говорил ему насчет тебя, велел подумать.
— Ну тогда не надо. — Ваньке стало скучно.
— Чего «не надо»? А по-другому как? Все бригады согласны. И он поймет. Не поймет, что ли?
— Мне, Миша, что-то вообще не хочется к нему идти. Сам не знаю почему.
— А что тут знать? — Мишка стал еще серьезнее. — Он же зажрался до того, что людей уже за людей не считает. Что ж тут неясного. — Мишка задумался, погрустнел. — Что ж тут неясного, — повторил он. — Наливай да пей.
— А какой парень был, когда на кунгасе жил! Помнишь? Я ему тогда еще новые головки на сапоги поставил, шубу перешил.
— А-ах! — отмахнулся Мишка. — Чего о нем толковать? Перебьемся. Не для него живем.
— Это-то да, — согласился Ванька, — конечно перебьемся, да только…
— Не трусь, Ваня, — Мишка хлопнул Ваньку по плечу. — Берись за дело. Берись, и все. Я тоже, как в первый раз мастером поставили, побаивался.
— Так то ж ты, — грустно согласился Ванька, а внутри все так и горело: «Это ж хлопот сколько! Особенно механизация… бетономешалки, компрессоры, машины, бульдозеры. Да и с нарядами… А людей сорганизовать, чтоб не прогуливали, чтоб без дела не стояли… с каждым надо перетолковать, сагитировать, заставить. А с нашими кадрами толковать? О-о-о! Ведь как быки ж, никого не своротишь. Да и самих хлопот сколько… — такие вот грустные мысли нахлынули на Ванькину душу, он так увлекся ими, что не заметил, как возвратились в колхоз, прошагали к конторе через весь поселок. Не заметил даже, как прошли мимо доски Почета, мимо которой он никогда не мог равнодушно пройти, отворачивался и проскакивал мимо — а вдруг кто заметит, что он любуется своей фотографией, собой. — Да, народом руководить не так просто… Это только кажется, что всем начальникам легче работать, чем работяге, а как подумать… Работяге что? Дали тебе бревно и обхаживай его топором, или еще какую работу. А тут? Крепким надо быть, таким, как Мишка, или даже таким, как сам Зануда. Сказал что как отрезал. Хотя нет. Вот Василий Васильевич и не очень грозный человек, а у него здорово получалось… Василий Васильевич любил всех, колхоз любил. Да и дело знал. Ну его все и уважали. А вот Зануда? Тяжко с ним работать. Ну ладно. Фундамент заложен полностью, теперь только ставить арматуру, варить да заливать раствором. Косяки, двери — чепуха. А вот с козырьком да с фасадом возни много будет…»
И если бы сейчас поставить этого, понуро шагающего Ваньку рядом с портретом, что на доске Почета бесшабашно улыбается из-под руки, никто бы не узнал, что это один и тот же человек. Это был не беспечный гуляка-озорник в заломленной козырьком назад кепочке, которому все трын-трава, а задумчивый, придавленный заботой, усталый, сутулый человек. Посерьезневший и постаревший лет на десять.
«А черт с ней! Не слажу, что ли? Если поговорить с ребятами да растолковать всем все… так шуранем, что… да чего там… что ж мы? Какой-то клуб… к концу лета будет и клуб!»
Ванька лежал на берегу речки и плакал. В его горле клокотало все, рвалось и не хотело выходить наружу. Так трудно и тяжко ему было всего один раз в жизни, когда немцы дедушку застрелили.
Тогда был жаркий июньский день, духота стояла. Немцы согнали все Куприяново к школе на выборы старосты. Ванька, совсем маленький еще, стоял рядом, держался за дедушкину штанину. Сначала полицай указал на Федота Семеновича, заведующего сельмагом. Федот Семенович вышел к школьной стене, долго и с жестами говорил, что не под силу ему это дело, больной он — и верно: он был весь высохший, половины желудка у него, что ли, не было. Тогда немцы хотели заставить колхозного конюха, Матвеича. Матвеич тоже вышел к стене, прислонился спиною к ней, скрестил руки на груди — на одной руке у Матвеича не было большого пальца, Ванька не раз удивлялся, как он заворачивал самокрутки, когда они с дедушкой закуривали, — и сказал, что старый он, безграмотный, не сможет взяться за такую должность, пусть, мол, делают что хотят. Комендант, что сидел вытянув ноги в начищенных сапогах из зеленой легковой машины, похлопал себя по кобуре — она у него около пряжки прямо висела — и пробормотал что-то переводчику. Переводчик обернулся ко всем людям и возбужденно сказал, что если еще будут отказываться, то господин комендант будет стрелять. И тут полицай указал на дедушку. Ванька почувствовал, как задрожала дедушкина нога под штаниной. Дедушка вышел на Матвеичево место, тоже скрестил руки на груди и закачал головой из стороны в сторону. Рот его был открыт, будто воздуху дедушке не хватало. Комендант стрельнул не целясь… Дедушка поднял руку, будто заслонялся…