Ристя поднял ко рту ведро и начал жадно пить. Вода стекала по его подбородку, капала на китель. Потом Ристя ушел. Тони смотрел, как он медленно, уверенно ступает. У Тони так и не хватило храбрости сказать ему хоть слово. Он будто окаменел. В эту минуту он ненавидел себя. Казалось, он жил не своей, а чьей-то чужой жизнью. Никогда он не делал того, что желал. Не был в состоянии вырваться, стать самим собой. Жил ненастоящей жизнью. И не мог вырваться из нее. Не находил в себе силы. Он ходил с Куртом к женщинам, хотя ему не нравилось их общество. «Все пустое, все пустое», — думал он. Он глядел на дверь, из которой должен был выйти Курт, дверь оставалась неподвижной.
«Что мне здесь надо, — думал он, — почему я жду перед этой дверью? Почему?» Ему представлялось, что он ползет, точно червь. Он с досадой сплюнул. Ползет вслед за войной, сам того не желая. Но не в этом суть. Для того, чтобы чего-то достигнуть, надо желать. Картины не пишутся сами собой.
Все идет шиворот-навыворот. Он чувствовал себя ослабевшим, точно после приступа лихорадки. Посмотрел вслед Ристе: тот исчез. Тони сам себе казался калекой — у него нет рук, нет ног, нет слов. Он словно ствол без ветвей. Он не может помочь Ристе. Но он не может помочь и самому себе.
Он мысленно выругал весь свет, солнце, воду, землю. Тоже один из видов бессилия, это он сознавал. «Общество вырастило нас одряхлевшими, трусливыми», — сказал он сам себе. Он чувствовал, что ему не хватает высшего идеала. У него было одно стремление: писать. А сейчас он ждет перед чьей-то чужой дверью и не может писать. Это значит, что высший идеал в действительности другой.
Дверь распахнулась: Курт вышел такой же бесцветный, как и вошел.
— Шеф говорит, надо тебе заняться этим оборотнем. Положить конец слухам. Ты должен заставить их убедиться, что его не существует. Узнать причину, что ли… Справишься, ты человек неглупый… Шеф сказал: нельзя же, чтоб мы стали посмешищем для всей округи. Ты видел, эти девки тоже смеются над нами.
— Они-то не смеялись, — сказал Тони. И подумал изумленно, но с чувством облегчения: «Вот в этом и было все дело?»
— Понаблюдай несколько ночей за часовыми… Понимаю, тебе не хочется, мы могли бы пойти к бабам. Ничего, мы их еще найдем. Никуда они не денутся.
Казалось, холм сгорбился под туманом. Ветер был близко, за холмом, и чувствовалось его прозрачное, холодное дыхание. Сперва прошел ливень. Потом откуда-то из-за холма появился туман — густой, плотный, как стена, С того места, где стоял Тони, он не мог отчетливо разглядеть часовых. Туман мешал ему. Но подойти ближе было нельзя, его увидели бы. Он и не хотел подходить. Его возмущало, что он вынужден следить за солдатами. Это было так, как если бы он выслеживал самого себя. Однако приказ есть приказ. Формальность должна быть выполнена, хотя бы формально. Но даже если он что-нибудь заметит, он все равно не подаст рапорт — он больше не пойдет против самого себя.
Странно, люди всегда требуют от него того, что он не может дать, того, что противно его натуре. Очевидно, они считают его не таким, каков он в действительности. И поэтому он не может удовлетворить ни одного их желания. Даже если бы ему самому хотелось это сделать. Он постоянно остается в долгу. Например, Флорика, квартирная хозяйка, мечтала, чтобы у нее в комнате висела картина с оленями. Он нарисовал бы ей все что угодно, но только не оленей. Но она не хотела. У нее был сосед (собственно говоря, не такой уж сосед, он жил на ближней улице), который малевал оленей. И довольно бойко торговал ими на рынке. Утром он складывал картины в повозочку, и к полудню у него уже не оставалось ни одной. Потом до самого вечера он малевал новые. Этот человек был идеалом для Флорики. Он даже казался ей красивым, хотя хромал и нос у него был приплюснутый, как у сифилитика. Сифилитиком он, разумеется, не был. Но и красавцем — тоже.
У Тони был один друг, студент математического факультета, единственный человек, который в него верил. Его звали Адам. Он говорил о Флорике:
— Она женщина добрая, приблизительно честная… Но между ней и тобой расстояние в целый век. Дело не в возрасте, Тони, нет… Хорошие люди, которых держат во тьме, не видят дальше той красоты, которая у них под рукой. Все, что выше оленей, для нее не существует…
Адам был юноша язвительный: он ел всего один раз в день. Однако нищета не сделала его пессимистом. Совсем нет. Он знал, чего хочет. Тони увидел его, как сейчас: высокий, в огромной черной шляпе, немножко смешно одетый. Тони взглянул на часовых. Ничего. «Адам, Адам», — повторял он про себя, будто зовя его. Адам погиб, его расстреляли немцы.