— Что вы собираетесь взять?
— Что найдем.
— Ничего не найдете.
— Ладно, ладно. Молчи и спи!
— Мне на твое ружье на… — сказал Пэуникэ, желая вывести его из терпения.
— Лежи-ка лучше смирно.
— Ты дуралей, простофиля, разве так грабят? Ничего ты не смыслишь.
— Молчать!
— Кто же ты такой, что даже притворяться не умеешь?
— Спи!
— Ладно, я засну. Только когда будете уходить, разбудите меня, надо же закрыть за вами ворота.
— Иди ты со своими воротами…
— А может, вы огородом пришли?
— Лежи! — И человек с мешком на голове два раза ткнул дулом винтовки в висок Пэуникэ.
— Чего доброго, она еще заряжена, эта чертовщина?
— …
— А? Они еще не кончили шарить в доме? Крикни им, чтоб они не ворошили мне все зазря.
— Лежи!
— А если я закричу?
— Не успеешь.
— Раз так — я сплю. Разбуди меня, когда будешь уходить. Спокойной ночи.
— Ладно, ладно, — произнес измененный голос.
Пэуникэ и не намеревался кричать. Это ни к чему не повело бы. Да и этот недоумок мог сдержать обещание, хотя Пэуникэ не верил, что вор выстрелит. Тому тоже было боязно, винтовка ходуном ходила у него в руках. Видно, не по своей воле пришел он грабить.
Пэуникэ не стал больше смотреть на него и почувствовал, что засыпает. Сон охватывал его, начиная с ног, — немножко странно, но это было так. Сперва у него онемели пальцы, потом колени, поясница, грудь. Сон полз по нему к голове, теперь он был около шеи, и у Пэуникэ осталось время посмеяться про себя, еще раз вспомнив, что воры — болваны, ничего они у него не найдут. Он еще до наступления вечера роздал всю кукурузу и все консервы, не оставив у себя ни крошки. Свою часть он отнес Иону Большому. Все равно он, Пэуникэ, один, стряпать у него некому, мать умерла во время войны, а сестра вышла замуж в соседнее село. Отца уже давно не было в живых, Пэуникэ заснул как убитый, отчаянно захрапев.
Он проснулся уже в полдень. Двери были распахнуты настежь. И калитка на огороде открыта. Он выругал грабителей — они так и не разбудили его, чтоб он закрыл за ними калитку.
Тоска сжигала ее, точно засуха траву в поле. Она тосковала по широкой тени бука. Там, на опушке леса, она когда-то встречалась с ним. Она побелила бы известью дорогу, если бы знала, что он придет к ней хоть на одну ночь. Она жила, скрывая то, что было у нее на душе, не в силах избавиться от дум ни на хоре, ни за столом, ни в поле, ни во сне. Ночи напролет она не смыкала глаз, и душа ее иссыхала, словно айва, которую положили в навоз, где слишком сильно бродят соки земли. По всем тропинкам несла она с собой тоску и знала, что будет нести ее до могилы: он не придет и не отгонит от нее эту тоску. Ее дни шли, точно пробиваясь сквозь терновник, и от сердца осталось лишь столько, сколько нужно для того, чтобы оно билось, как у живого человека, а все остальное было сожжено и развеяно, как зола от соломы. Теперь-то она поумнела и поняла все, но это уже ни к чему, лучше бы ей было сгореть, раз у нее ума не хватило раньше, когда она пошла за Кэмуя. Она знала, что не разлюбит Пэуникэ, пока над ней не заколотят крышку гроба, и боль в груди становилась все сильнее и заставляла ее бесцельно вертеться по двору и по селу, словно пустое мотовило.
Так она дошла до колодца возле шелковицы Иона Большого. Люди вычерпали колодец до дна, тщетно надеясь, что снова наберется подпочвенная вода. Теперь они копали в глубине колодца, но земля была рассыпчатая и сухая, точно зерна семенной кукурузы.
Пэуникэ спустили в бадье в колодец, и его голос едва донесся, когда он велел вытащить наверх землю. Люди вытащили бадью и высыпали землю на обочину дороги; земля была белая и теплая, как нагретая солнцем пыль.
— Да ну его к дьяволу! — услышала Зорина слова Иона Большого. — Коли будет стоять засуха, отсюда и за семь лет ни капли воды не выжмешь.
Все глянули в деревянный сруб колодца и не увидели Пэуникэ, его словно поглотила тьма. Зорина испугалась и сказала, чтоб опустили бадью в колодец и вытащили человека на свет божий, вдруг хлынет струя воды и утопит его или унесет вниз, под землю.
— Пускай уносит, — донесся до Зорины голос Кэмуя. — Все равно всего три дня осталось ему жить.
Люди смотрели, как Кэмуй скручивает цигарку.
— Почему три дня? — спросил Ион.
— Так сказала гадалка, — ответил Кэмуй. — Я был у нее по делу, и она мне сказала, что у нас в селе есть такой Пэуникэ, которому осталось жить не больше трех дней. Я вот сейчас из города, от брата, и зашел там к гадалке. Кто знает, а вдруг его унесет под землю вода, вот как моя жена говорит… Коли он все ищет то, чего нет…