— Надо же кому-нибудь поискать воду, — сказал опиравшийся на костыли инвалид Фирайке. — Иначе пропадем от жажды, все колодцы высохли, совсем ряской подернулись, и квакают в них лягушки.
— Мой в порядке. — И Кэмуй закурил цигарку.
— В твоем колодце воды много, — продолжал инвалид. — А нам никак невозможно остаться без капли воды, потому что от жажды скорее отдашь богу душу, чем от голоду. Ведь не пойдем же мы к тебе, чтоб ты нам давал воду на вес.
— Смотри, как бы я не дал тебе по затылку, несчастный! Я тебя звал, чтоб давать тебе что-нибудь на вес? Что до меня, можешь издохнуть, я тебя не позову.
— Кэмуй, постыдился бы ты, — вспылил Фрицэ, потерявший на войне ногу. — Думаешь, коли Фирайке на костылях ходит, так ты уже имеешь право говорить ему пакости, сколько хочешь?
Вместо ответа Кэмуй бросил недокуренную цигарку и захохотал, хлопая в ладоши, словно ребенок.
— Поглядеть только, — смеялся он, — до того я дожил, что калеки меня на смех поднимают. Браво, больше я не стану с вами связываться, потому что и связываться-то не с кем, — сказал он изменившимся голосом и пронизывающе, насмешливо взглянул на Иона Большого, который наклонился и поднял с земли брошенную им цигарку. Ион, притворившись, будто этого не видит, затягивался ею, потом дал затянуться и другим.
— Фирайке и Фрицэ, раз вы на словах такие храбрые, почему б вам самим не полезть в колодец искать воду, почему вы позволяете, чтоб пропадал бедняга Пэуникэ? — продолжал Кэмуй.
— Как «пропадал»? — сказал Фирайке. — С чего это?
— Ну, человеку помереть легче, чем матери его родить. От воды, к примеру, хотя, пожалуй, не от воды он помрет, потому что в земле ни единой струйки нет. А вдруг сверху свалится ему на голову мотыга или ведро, а то упадет бадья, когда будете спускать его в колодец, а то оборвется цепь, когда вытаскиваете землю… Ты думаешь, гадалки врут? Не врут, им верят и поп, и писарь. Вот погляди, писарь и похоронную бумагу заготовил для Пэуникэ, и печать поставил, уже сейчас все сделал, потому что он, может, через три дня уедет куда и хочет, чтоб для похорон Пэуникэ все бумаги были в порядке. И поп составил бумагу… Вот поглядите-ка!
Все обалдело вытаращили глаза, а Кэмуй сунул им под нос два листа толстой бумаги. Один был из примарии, от писаря и с печатью, другой — от попа.
— «Примария села, — наскоро читал Кэмуй, чтобы они услышали самое важное, — примария села…» так… «сегодня, пятнадцатого…» стало быть, через три дня… «скончался…» так… «по прозвищу Пэуникэ…» так… «в чем и…» и так далее. Подпись: Негоеску Ион, писарь. И печать… Да, а поп вычеркнул его из числа прихожан… Посмотрите.
Подпись попа перепугала всех еще больше. Поп говорил то же, что и гадалка, значит, у него не было больше никакой надежды на лучшие времена.
— Вот так, — заговорил Кэмуй, — упадет ему что-нибудь на голову, либо кто-нибудь даст ему по голове, потому как с этой голодухи люди обезумели, всякое может случиться. Так и знайте, я справлю по нем богатые поминки — пусть не думают люди, что я был ему врагом. И тем, кто поможет мне похоронить его по-христиански, я щедро заплачу, спасу их от голода. Есть и у меня душа, вовсе я не собака, как полагают некоторые.
Пэуникэ крикнул из глубины колодца, но никто ему не ответил. Все глядели, как Кэмуй уходит, насвистывая. Зорина смотрела на них, сознавая, что люди стали как медведи у цыган: либо пляши, либо останешься с пустым брюхом. Поминки спасли бы их, продлили бы им жизнь.
Пэуникэ опять крикнул, и Зорина подошла к колодцу послушать, что он говорит. Но она ничего не поняла, до такой степени ее перепугала мысль, что люди могут захотеть жить и без Пэуникэ и что кто-нибудь уронит заступ или подстережет Пэуникэ за поворотом дороги. Она-то знала, что Кэмуй не побывал ни у какой гадалки, если только он не называл гадалкой своего брата, доктора.
В засуху обильно плодятся мыши, всюду их полным-полно, проходу от них нет. Шныряют по полю, перебегают дорогу едущим повозкам, кишмя кишат в амбарах и закромах, на чердаках домов и конюшен, пищат всю ночь, наводя на людей отвращение и страх.
— Хотят нас сгрызть, чтоб им… — говорила бабка Севастица. — Хотят сглодать наши кости. Кошки их извести не могут. Нынче кошки не трогают мышей, даже когда мыши снуют в двух шагах от них. Одному богу ведомо, что едят мыши, ведь всюду пусто.
Бабка Севастица говорила, что и в другие годы бывало много мышей, но они выходили из своих нор за кормом только ночью. Еду они себе находили повсюду и поэтому днем на глаза людям не показывались. Засуха выгнала их из-под земли на поиски пищи. И для того, чтоб не погиб их род, они так обильно плодятся и разбегаются по всему свету, боясь издохнуть под землей. В домах они совсем обнаглели, потеряли всякий стыд. Высунут морду из норки и смотрят, как ты жуешь, глаз не сводят, прямо страх берет. Запустишь в них чем-нибудь — убегут, а потом опять приходят. Если уйдешь, они влезают на стол и шмыгают по кувшинам и мискам.