— Что с тобой? — икая, подтолкнул его локтем Ион Большой. — На, выпей!
— Не стану больше пить! — взревел Костайке и в ярости обернулся к тем, кто сидел под шелковицей.
— Убью его! Убью! В землю вколочу, ногами буду топтать, пока из него все соки не выжму! Удавлю его!
— Брось, — сказала бабка Севастица, — пройдет… Полежишь, и пройдет…
Костайке словно чудом утих и перестал плакать, но смотрел на всех диким, испуганным взглядом.
— Нечего на меня таращиться! — снова рассвирепел он. — Сами тоже не лучше!
— Мы тоже напились, — сказал Лику, который бродил из стороны в сторону, пошатываясь и мотая головой, как это делают пьяные.
— Садись. — Отец схватил его за рубашонку и заставил с размаху сесть на землю.
— За ваше здоровье! — провозгласил Пэуникэ, и полные стаканы и кружки звонко стукнулись.
— Слышите, вы, — не унимался Костайке, — вы тряпки!
— Замолола мельница…
— И я тряпка, потому как… Да что там! Но я его убью! Он не человек, он сущий дьявол! А мы пляшем под его дудку, потому что у нас мозгу в башке не хватает взять его за подштанники, как сделали в Нэводари с тамошним Кэмуем, и подвесить на дышло вверх ногами, пусть ум ему в голову попадет! Нет, мы… Что уж там! Тряпки!
— Пей и молчи. — Бабка Севастица наполнила его стакан и чокнулась с ним.
— Ик! — Ион Большой икал и смеялся, как пьяный.
— Пошел ты к черту, дылда безмозглая! — рявкнул на него Костайке. — Ты разве человек? Пэуникэ всю войну вместе с тобой прошел, а когда надо было вместе дело сделать, ты сбежал… Знать не знаю, ведать не ведаю! Дружба дружбой, а табачок врозь! Не пойду, не послушаю, не сделаю!
— О-о, — насупился Ион Большой. — Я не продавал отца за кукурузный початок.
— Почему ж ты не съездил меня по башке, коли видел, что я не в своем уме? Почему мне позволил? Выходит, ты сам не умнее был! А может, ты побоялся путаться в это дело?
— Замолчи же, чертушка, — попытался урезонить его Окешел.
— Замолчать? Как бы и тебя не прижгло, коли я заговорю…
— Ежели ты пьян, ступай домой и ложись спать…
— Куда — домой? Разве есть у меня дом? Разве дом — мой? Не мой он больше. Кэмуй сожрал и его! Подохнуть мне на месте, ежели я не огрею его как следует.
— Брось, не подохнешь, — сказала бабка Севастица. — Лучше выпей. На здоровье!
Пэуникэ перестал играть. Его больше не слушали, да и у самого пропала сейчас охота. Костайке продолжал:
— Разделили землю, запахали участки… Пили, веселились, хозяевами стали себя считать. А теперь — ик — все позабыли. И фронт, и землю… Отдали свои наделы Кэмую, чтоб он их себе побольше накопил…
— Да еще сами на них для него работать будем, — добавил Пэуникэ.
— Мы отберем их у него обратно, — промолвил, перестав икать, Ион Большой. — И плуги отберем.
— Укуси-ка вот это, — показала на локоть бабка Севастица. — Не дурак же он… У него бумаги…
— Отберем, — повторил и Окешел. — Не будет же засуха стоять до самой нашей смерти, пойдет и дождь… Да тише вы, дьяволята, опять друг друга задираете! — прикрикнул он на детей, погрозив им рукой.
— Да, если Оприкэ не пускает меня пить…
— Пусти его, Оприкэ!
Бабка Севастица, пошатываясь, принесла еще ведро и словно совсем опьянела. Уселась на землю и, как дитя, начала сгребать ладонями пыль в кучки.
— Сестричка, — позвала она другую старуху, — давай поиграем в воронов и жандармов.
— Да ну тебя. — И беззубая старуха толкнула ее локтем и засмеялась, заслонив глаза ладонями, словно девушка.
Дети Окешела вскочили и принялись гоняться друг за другом вокруг шелковицы. Как будто нечаянно пробежав по арбузам бабки Севастицы, они раздавили их. Бабка не рассердилась, а засмеялась и погрозила им пальцем. Потом слепила новые арбузы и запела:
Бабка играла в пыли, и дети смирно уселись возле нее, тоже делая из земли дыни и арбузы.
— Кучки подлиннее и с бороздками — это самые сочные дыни, — учила их бабка.
Лику засмеялся, ему все это было известно.
Оприкэ принес три полных стакана и дал один бабке, другой Лику. Они втроем чокнулись и отпили по глотку, больше уже не хотелось.
— Вот эти круглые — арбузы, — заявил Лику.
Бабка запела песню с начала. Люди возбужденно говорили:
— Душа из нас выйдет, ежели позволим собой помыкать. Эх, Ион, ты, когда вернулся с фронта, сулил золотые горы: сделаем то-то, выправим так-то… А что мы сделали? — заорал на Иона Костайке. — Пэуникэ, скажи, что мы сделали? Получили хорошую землю. Ну, а дальше? Гляди, вот что мы сделали! — И Костайке показал кукиш.