— Завтра начинаем расчищать колодец.
— Пока мы не расчистим Кэмуя, — крикнул Фирайке, — ничего не выйдет! Он распоряжается, как у себя во дворе… Разве он не говорил мне, чтоб я уронил заступ в колодец? Как по-вашему, зачем я должен был его уронить? Для того чтоб только ему одному и было всегда хорошо… Он и другим небось так же говорил, потому я и стоял возле колодца, вдруг кто в уме помутится… Я так полагаю, нам надо отобрать у него по справедливости все наше… И пусть он знает свое место…
— Если все село пойдет, он и не пикнет, — сказал Ион Большой.
— Пусть сперва пойдет Пэуникэ, — предложил Фрице, — пусть скажет ему прямо в лицо… А мы обождем на улице.
— Фирайке, тебе он говорил, чтоб ты уронил заступ в колодец, а мне он и два мешка кукурузы дал, — вмешался Окешел.
— И ты взял у него? — рассердился Фирайке.
— Я спросил Пэуникэ, что делать. Он велел взять, я и взял…
— Чтоб его, жирного… — выругался Ион Большой. — Пошли к нему. — И он двинулся вперед.
Все последовали за ним. Фирайке взглянул на Пэуникэ. Тот улыбался.
Зорина разжигала печь, когда во двор вошел Пэуникэ. Ангелаке был в огороде. Зорина отбежала от печи, обняла Пэуникэ и стала целовать его, крепко прижав к себе. Он не мог ни шевельнуться — у Зорины были крепкие руки, — ни вымолвить слово — Зорина впилась ему в губы.
— Эй, — крикнул, увидя их, Ангелаке, — что это на вас нашло? Чего тебе у меня надо?
— Тебя надо.
— Так стосковался обо мне, что жену мою мнешь? Присмотри-ка, баба, за печью и оставь нас.
— Не кричи на меня, я не уйду! Не желаю уходить! — насупилась Зорина.
— Так буду топить я, а ты поговори с ним. — И Ангелаке подбросил в печь дров и начал раздувать огонь.
— Мне с тобой говорить надо, потому что это ты посылаешь своих подручных шарить ночью по домам, вырывать червонцы из ушей женщин!
— Чего доброго, слишком много найдется червонцев, — засмеялся Ангелаке. — Кабы было так, не чахли бы люди с голоду, а продали бы их мне.
— Они тебе и продали.
— А тогда как же я их граблю?
— Грабишь те, что не проданы. Бабку Севастицу не ты ограбил?
— Я?
— Признавайся, Ангелаке, — толкнула его жена, — ты, видно, и у себя в доме не способен сказать, что хочешь? Ну и что, если ты ограбил ее? Признавайся! Неужто боишься его, не видишь, что он едва на ногах держится? Признавайся! Тогда признаюсь я. Он не ограбил. Ну и чего ты еще хочешь? Тебе не нравится?
— Не нравится? — подал голос и Ангелаке.
— Нравится, прямо до смерти нравится. А когда у меня побывали, почему ворота не затворили? А?
— А что, твое богатство на улицу убежало? — подскочила к Пэуникэ Зорина, топнув ногой. — Не захотел он затворить ворота, ну и что?
— Не захотел! — И Ангелаке хлопнул ладонью по тетради в зеленой обложке, где он записывал все свои сделки.
— Чего орешь, кабан? Не ори, у меня ты ничего не купил, никакой власти у тебя надо мной нет. Думаешь, дрожу от страха перед тобой?
— Приходишь ко мне в дом и обзываешь меня, как тебе вздумается! — И Ангелаке схватил стоявшую возле печи деревянную лопату.
— Брось, — унимала мужа Зорина, шлепнув его по пальцам.
— Чего там брось, вот суну ему кочергу в пасть да вытащу через штаны, пусть изжарится, как баран!
— Изжарится, черта с два, — осадила его Зорина. — Лучше бы ты спросил, чего ему надо, он, видно, пришел что-то продавать.
— Что продавать? Нищету? Этого не покупаю.
— Может, он продаст что другое.
— Да что? Не был я у него в доме? Пустота. У него в доме засуха. Нищету не покупаю! — неожиданно рассвирепел Ангелаке.
— Ты, котище жирный, на одних воробьев и охотишься!
— И на мышей, таких, как ты. — Ангелаке, сразу успокоившись, опустился на стул.
— Чего ты хочешь? — спросила Пэуникэ Зорина. — Знаю я, что тебе здесь нужно. Ты пришел нам сказать, чтоб мы больше не обирали людей, не эксплуатировали их, как говорите вы, коммунисты. Чтоб больше не отбирали у них задаром землю, и плуги, и повозки, и нужники, и души. Чтоб больше не грабили, так? Это ты хотел сказать, да?
— Да, — подтвердил Пэуникэ.
— Ладно, но чего ты хочешь, сколько тебе дать, чтоб ты молчал? Мешка кукурузы хватит? Всю зиму проживешь. Мало одного мешка, хочешь два?
— Как два, даром? — удивился Кэмуй.