Однажды ночью в колыбе на Сухаре у него начались страшные боли в животе. Поднялся сильный жар, в голове зашумела сотня горных потоков. Когда он утром выполз потный на мороз и сделал несколько сот шагов по лощине, ему захотелось лечь где-нибудь под деревом прямо на снег и лежать, а там — будь что будет! С великим трудом удалось ему удержать в больной голове мысль о том, что этого делать нельзя, так как овладевающая им нечистая сила только того и ждет. И он пошел дальше, не останавливаясь и видя вокруг одну белизну да круги перед глазами. Но он знал: надо идти!
Как он добрался по лощине и снежным сугробам до Майдана, он не помнил. Но майданская ворожея, самая знаменитая из всех ворожей Верховины, была дома.
— Слава Иисусу Христу! — поздоровался он, входя в хату. Голова у него раскалывалась.
— Во веки веков! — ответила ворожея. — Ты — Никола Шугай.
Он не очень удивился, что она узнала его.
— Я знала, что ты придешь. Ты должен был раньше прийти. Я уж тебя три дня и три ночи жду.
Он чувствовал только пристальный взгляд ее блестящих глаз.
— Какая-то ведьма опоила тебя зельем. Змеи у тебя внутри поселились.
В памяти его промелькнула фигура старой Олены, отвратительные седые космы, выбивающиеся из-под платка. И та ночь, когда к нему пришла Эржика.
— Змеи из тебя выйдут.
Зрение его как-то странно прояснилось, но только в отношении говорящей, как будто она была одна на свете и кроме нее — ничего другого нет. Он видел, как она набрала из печи красных угольев на сковородку и поставила ее посреди хаты.
— Ну вот, сейчас выйдут. Огонь их пожрет.
Она дала ему чего-то выпить.
— Молись!
Никола стал читать про себя «Отче наш», а она, бормоча какие-то заклинания, принялась ходить, а потом бегать вокруг него. Она кружилась волчком, а слова заклинаний превращались в живые образы. Шугай видел только ее глаза.
Что-то страшно сдавило его. Ему показалось, что из него лезут все внутренности и душа с телом расстается.
Вдруг он увидел: его блевотина кишит змейками — мелкими, крупными, змеи вырываются у него изо рта, ползут, трепыхаясь, к сковороде и попадают в огонь, который их поглощает. Он почувствовал приступ слабости. Готов был упасть.
— Теперь ты здоров. Пойди на чердак, выспись. Утром силы к тебе вернутся.
В самом деле, утром он проснулся здоровым. Майданская ворожея — могучая ворожея.
— Спасибо, — сказал он, прощаясь и давая ей пригоршню денег.
— И тебе спасибо, Никола Шугай.
Он пошел в лес, к оставленной колыбе. В тот день он свалил самого большого медведя в своей жизни.
— Хей-хо! — крикнул он зверю, увидев его в трехстах шагах от себя на лесной тропинке.
Медведица встала на дыбы, и он выстрелил ей прямо в сердце. Видел, как она судорожно кинулась на старый бук, срывая когтями кору и куски дерева. В этот день все кругом было светлое, веселое; у Николы душа радовалась.
Но чары Олены Дербачковой оказались слишком сильными. Опять начались схватки, а с ними горячка, еще хуже прежней. Ее приступы перемежались ознобом, от которого не спасал огонь в открытом очаге, сколько Никола ни подкладывал дров, еле перемогаясь. Задремав на минуту, он тотчас вскакивал, так как всюду видел пламя, и ему казалось, что колыба горит. Рассвет! Только бы дождаться рассвета…
Он не знал, утро сейчас или середина дня. Знал только, что нужно идти. И повторял: «Идти! Идти! Идти!» — без конца, поднимаясь на колени, нащупывая бараний кожух, надевая его. И вдалбливал это «идти, идти!» в свою бедную голову, выходя на мороз, словно до смерти боялся, как бы вдруг не забыть такое необычайно важное слово…
Подошел к одной хате. В Зворце. Это была хата Юрая Токара. Вошел внутрь.
— Я — Никола Шугай. Приведите кого-нибудь, кто грамоте знает.
Через мгновение он уже сидел один на лавке в горнице с земляным полом. На него смотрела большая печь для хлеба, и на ней, как неотъемлемая часть ее, высовывались из-за дымохода какие-то ребятишки. Было там еще что-то совсем чудовищное, заполнявшее большую часть горницы, оставляя место только для кровати и стола, и пришлось несколько раз моргнуть (господи, да что ж это такое?), прежде чем оно приняло форму ручного ткацкого стайка.
Перед Николой встал человек с куском бурой бумаги из-под табака и карандашом в руках. Сразу видно, умеет писать. Хозяин, хозяйка и еще какие-то люди стояли в сенях и глядели через открытую дверь на происходящее в горнице.