Две белые рубахи на заборе — неподвижны.
— Большие деньги. Ай-ай-ай! Целое состояние. Теперь ведь не то, что во время войны, когда за корову тысячи платили. За такие деньги брат брата, сын отца продаст.
Протянув левую руку вперед, в полутьму, Абрам Бер прижал к мизинцу большой палец правой.
— Первое: тридцать тысяч от еврейской общины. На бочку. Сейчас же. Без задержки. Уже приготовлены: у капитана в кассе лежат.
Он прижал большой палец к безымянному.
— Второе: три тысячи — от государства.
Большой палец передвинулся к среднему.
— Потом — тридцать тысяч контрибуции, наложенной на Колочаву. Ежели Николу поймают, ее снимут, и село, понятное дело, наградит того, кто помог поймать.
Наконец, Абрам Бер дошел до указательного.
— Теперь насчет службы, о которой говорил капитан, — вот как: хочешь лесником стать — становись лесником, обходчиком — будь обходчиком; хочешь всю жизнь ничего не делать, только господам пиво да колбасу носить, получай место рассыльного в какой-нибудь канцелярии в Ужгороде. И ко всему — еще пенсия… У-уй, сколько денег!
Абрам Бер посидел еще немного. Поглядел в окошко на дождь, сказал что-то о дровах и подводах. Потом ушел.
В горнице было тихо. И душно после теплого дождя.
Одна из праздничных белых рубах шевельнулась и сделала попытку встать. Но не встала.
— Николу поймают, Данило.
И лишь после долгого молчания глухой, упавший голос произнес в ответ:
— Поймают, Игнат!
Никола застрелил Дербака Дербачка!
Эту весть принесла на село девочка в красном платке, прибежавшая что есть духу с гор. Она кричала ее всем встречным, пока не оказалась перед хатой Дербачковой сестры.
— Где? Где? — спрашивал каждый, останавливаясь.
— На Черенинской полонине.
Жена и сестра Дербачка завопили. Из соседних хат выбежал народ.
Адам Хрепта с мачехой и теткой кинулись на Черенину. Ребятишки Васыля Дербака Дербачка и какие-то соседские подростки побежали за ними: как же упустить такое событие! Мать убитого, колдунья, смотрела с порога вслед уходящим, сжимая в тонких губах короткую трубочку. Женщины плакали, но глаза у них были холодные, злые.
Известие было даже слишком правдоподобное. В августе в Колочаве как раз сенокос, и Дербак Дербачок ушел утром на Черенинский луг косить участок, который арендовал у лесничества.
Бегущих подгоняла слабая надежда на то, что в раненом, может быть, еще теплится искра жизни.
На лугу уже собрались пастухи. Они стояли на выкошенном пространстве, не топча высокой травы, полукругом возле мертвого тела, с серьезными лицами, уважительные к причитанию женщин. Дербак Дербачок был мертв; может быть, уже несколько часов. Он лежал навзничь, на ряду скошенной травы, устремив остекленевшие глаза к небу. Рядом валялась его коса и торчал воткнутый в землю рог с бруском. У него была ранена рука и прострелен живот. Рубаха у локтя вся пропиталась кровью.
Тут же появились жандармы во главе с капитаном и стали ругать собравшихся за то, что они уничтожили все следы. «Какие же еще нужны следы? — с досадой подумали пастухи, расступаясь. — Неужели и так не видно, что он мертв? И разве неизвестно, кто его застрелил? Чего же еще?..»
Узнав о том, какие раны у Дербачка, Колочава поняла, что девчонка зря кричала насчет Николы, хоть капитан и поверил ей: нет, Васыля Дербака Дербачка убил не Шугай. Он никогда не стреляет по одному и тому же человеку дважды. Это сделал Юрай.
Игнат Сопко, бледный, прибежал к Ясинкам. Вызвал Данила на двор.
— Ты после собрания видел Николу? — выдохнул он ему сразу, как тот к нему вышел.
— Нет.
— Плохо, Данило!
И потащил Ясинко огородами к реке.
— Откуда же Никола узнал, что Дербачок грозится?
В глазах Игната был страх.