Избранное

Тогда чабаны или одинокий пастух вынимают из-за пазухи сопелки и играют на них, а еще чаще лишь слегка прикасаются губами к отверстию, так что тона звучат неясно и приглушенно. И поют. Слова песни без музыкального сопровождения чередуются с мелодией без слов. А потом в просторах неба загораются звезды. На севере возникает четкая буква Кассиопеи, слева от нее — Большая Медведица. Ведает бог: более прекрасной рабочей комнаты не было ни у одного поэта.

Вот как поют здесь о Николе Шугае:

Стонет горькая кукушка,
плачет в темном гае:
не видать тебе вовеки
Николы Шугая!

Почему в словах этих песен так часто упоминается кукушка? И уже вскоре после смерти Николы. Ясно, что никто здесь не думает о ней, как о птице смерти. Едва ли кому из местных жителей известно, что, по верованиям славян-язычников, в кукушек переселялись души умерших. Может быть, это — только подражание старым образцам? Или так же, как у их предков, в нервах и в мозгу здешних людей ощущение смерти и печали настолько неразлучно срослось с представлением о тоскующей птице, что нельзя затронуть чувство, чтобы не возник образ кукушки.

На сучок кукушка села,
жалобно кукуя:
«Ой, Шугая загубили.
Жди беду лихую!

Стала дочь твоя сироткой,
Эржика — вдовою.
Обручился ты, Никола,
с черною землею».

А вот еще попевка, в которой слово «револьвер» искажено на чешский и русинский лад — «левор»:

Ой, кукушка куковала
в утреннюю пору,
Бил без промаха в жандармов
Шугай из левора.

Как уже говорилось, эти попевки о Шугае большей частью состоят из одной, редко — из двух строф, поскольку на одной полонине не знают песен другой; но можно с уверенностью сказать, что если бы мы захотели соединить строфы разных авторов, у нас получился бы связный текст. Я это здесь и делаю:

Веет ветер от Сухара,
тучи подгоняя.
Но не слышно там сопелки
славного Шугая.

Ой, в густом лесу три друга
Шугая убили.
Три дружка к нему на Сухар
тайно приходили.

Приходили для совета,
совета не дали.
Топорами атамана
взяли порубали.

Под явором говорили,
под явором пили,
под явором, под зеленым,
Шугая убили.

Ищет Эржика Николу,
слезы проливает.
Ой, беда нам, трем убийцам,
трем дружкам Шугая.

А вот эти строки сложил себе в утешение и пропел парень, тоже Никола, которого избили ревнивые товарищи. Ведь какая это утеха — иметь не только имя Николы, но и таких же, как у него, неверных друзей!

Мы, Шугай, с тобою тезки,
оба мы — Николы.
На тебя в лесу напали,
на меня — у школы.

За горилку с медом
Шугая сгубили.
А меня за девку
парубки избили.

Иногда вспоминают Николу и пьяницы:

Плохо будет без Николы
пьющему народу.
Ой, любил Никола водку,
как гусята воду.

Возможно, и это воспоминание относится к Шугаю, но возможно, и просто к разбойникам:

Эх, любили мы друг друга,
хорошо нам было.
Дюжина жандармов, братец,
за нами ходила.

И право, так ли уж это важно, кем Никола Шугай был на самом деле? Если вечерами о нем поют пастушки у костров перед колыбами. Если он заставляет рассказчиков говорить о недолговечности всего прекрасного на свете и о предательских пророчествах. Если умеет пробудить в людях сознание естественного права, которое значительно лучше и нравственнее, чем официальное. Если он принуждает их думать о справедливости. Если он умеет возбудить в них стремление к лучшей жизни, решимость бороться за нее и уверенность, что она придет.