А вот и елка, с каким-то приметным достоинством стоящая на отшибе, на сине-белом бугорочке. Обошел ее, отряхнул от снега — хороша, приглядна, стройна, с тонкими густыми иголками. За ней и приду ближе к Новому году. И мы неспешно возвращаемся с Милкой в деревню.
Загляну к Амилаевым, Евгении Акимовне и Алексею Дмитричу. В сенях, на полке, круги мороженого молока, под ручками-щепками — застывшие кремовые всплески сливок. Опять заискрится, мелькнет видение Нового года. Евгения Акимовна шугнет с табуретки белого ленивого кота Казначея, пригласит: «Посидите, посидите с нами, расскажите, где были, что видели». «Да где был, за речку ходил, елку присматривал». Алексей Дмитрич только что вернулся с работы, еще лицо не остыло от ходьбы. Он работает в Горячих Ключах и зимой ходит пешком, если не подвернется попутка. Туда — семь километров и обратно. Ночью ли, днем — как смена угадывает. Тоже расскажет, как ночью шел на работу. Как заяц выскочил на дорогу и долго прыгал впереди. «В компании-то сразу веселее идти стало. Под Новый год у зайцев самое веселое время».
А в лесничестве Новый год вообще уже стоит на пороге. Подъезжают и подъезжают машины. Из школ, из детских садов, из Домов культуры. За елками. Веселые, неуклюжие в толстых одеждах люди толпятся у крыльца, Галина Николаевна Каспришина с утра до вечера в эти дни пишет разрешения и только спрашивает: «Какую вам? Два, три, пять метров? Одну, две?»
В эти дни Добролет нужен всем. Дорога из него празднично присыпана хвоей. Может быть, в Новом году и его спросят: «А тебе-то что надо? Ты-то в чем нуждаешься?»
1971—1974 гг.
СКАЗКИ ДЛЯ АЛЕНЫ
КАК ПОЯВИЛИСЬ ЭТИ СКАЗКИ
В малолетстве Алена не любила манную кашу. Сев за стол, смотрела в окно, считала воробьев, расспрашивала меня о всякой всячине, а сама все отодвигала и отодвигала тарелку.
Но если я занимал ее какой-нибудь историей, она преспокойно съедала манную кашу. Я стал сочинять разные истории.
У Алены начался бурный рост. Ее уже не надо было уговаривать сесть за стол, а у меня появилось свободное время, чтобы занести эти истории на бумагу. Я рассуждал так: раз истории помогли выкормить Алену, то, может быть, собранные в книгу, они помогут еще кому-то выкормить своих детей, что папы и мамы, читая ее, найдут и для себя нечто забавное и поучительное.
Конечно, нехорошо читать книжки за столом. Но что поделаешь, если манную кашу можно победить только словом?
И вот однажды герои истории появились у меня и сказали:
— Расскажи, будь другом, всем, кто мы такие. Объясни, чьи мы родом, откуда мы. Объясняй подробно, потому что кашу маслом не испортишь.
Пришлось по настоянию деда Пыхто, пари Михея и. пари Ванея, в присутствии Главного медведя и Лимохала сочинить это объяснение, а затем приступить к подробному рассказу.
ДЕД ПЫХТО
Скучная жизнь
Дед Пыхто сидел без работы. От скуки отрастил бороду: рыжие, жесткие волосы выросли быстро, завились в мелкие колечки, превратив щеки в огромные медные шары.
Целыми днями и ночами сидел дед Пыхто на крылечке, играл бородой, заталкивая рыжие колечки в нос или наматывая их на пальцы. Но по-прежнему было скучно.
Стал отращивать ногти, каждый день измеряя их веревочным метром. И ногти выросли замечательные: длинные, крепкие, широкие, словно лыжи, только носками вниз. Однажды дед Пыхто неловко повернулся на крылечке и увяз ногтями в щели, подергал, подергал ногами, но вытащить не смог. Тогда закричал:
— Когти пропадают! Помогите!
Под крыльцо забрались семеро пыхтят и попытались освободить ногти своего деда, но силенок не хватило, только ладошки поранили.
Дед Пыхто попыхтел, попыхтел и разозлился: остекленели глаза, нос покраснел и раздулся, напоминая шишкастую картофелину, — с громким криком дед Пыхто вырвал ногти из щели и, конечно, обломал ногти.
Он велел семерым пыхтятам собрать их в вязанку и сдать в лавку старьевщика, а на деньги, полученные в лавке, купить большую медную трубку.
— Курить теперь буду! Все равно делать нечего.
Потом повернулся лицом к двери и с обидой сказал в комнату: