— Едут, едут! Вон они! Показалися вдали! — закричали, зарыдали, захрюкали, защебетали встречающие и полезли, полетели на деревья, чтобы получше все разглядеть и запомнить.
Главный медведь поспешил на помост с хлебом-солью на льняном полотенце. Он очень волновался, хотя плот был еще далеко, и от волнения Главный медведь сжевал весь каравай и вылизал всю соль и принялся было жевать полотенце, но тут опомнился, смутился, выплюнул полотенце и крикнул:
— Эй кто-нибудь! Принесите новый каравай и новую соль! Эти никуда не годились — хлеб сырой, а соль сладкая. Ладно, догадался попробовать!
За помостом, на зеленом пригорке расселся сводный оркестр: в первом ряду солисты — толстые, сытые волки, которые могли выть не только на луну, но и на солнце; сзади них — пятьсот бурундуков, сразу же начавших посвистывать на разные лады; дальше расположились двести зайцев с барабанами, а уж за ними стояли четыре медведя с медными тарелками в лапах.
Правее оркестра, на прибрежной луговине были накрыты столы, которые, конечно же, ломились от яств: бочонки с малосольным омулем, горы кедровых орехов, корчаги со свежей брусникой, кувшины с брусничным квасом, колоды с медом, берестяные лагушки с соленой черемшой и наособицу, для любителей острого, туески с маринованной заячьей капустой.
Плот покачивался уже недалеко от берега. В воду бросилась тысяча бобров, они облепили плот, чтобы отбуксировать его к самому помосту.
По берегу в это время ходил, волнуясь, уссурийский тигр по имени Вася. Он взглядывал на плот и бормотал: «Нет, нет! Не может быть! Неужели все-таки он? Сколько лет прошло!»
Его окликнул старый Ворон:
— Васька, гляди! На плоту-то братан вроде твой, Кешка-африканец.
— Глядел я уже. Вроде он. Да боюсь, не признает. Ведь столько лет прошло, как он стал африканским. Поди, загордился за границей-то своей.
— Небось признает. Не велик барин: тигр он и есть тигр.
— Ты у меня покаркай, покаркай тут! Разговорился! Много ты в тиграх понимаешь!
Главный слон ступил на берег, грянул оркестр! Главный медведь поднес хлеб-соль, а полотенцем перевязал слону хобот, сделав пышный бант, а затем заревел с помоста, возвышаясь над слоном:
— Добро пожаловать, гости дорогие! С приездом! Со свиданьицем, значит! — Неожиданно все заранее приготовленные слова пропали из медвежьей головы, он в ужасе обхватил ее лапами, затоптался, зашатался на помосте, потом плюнул на забытые слова и произнес первые подвернувшиеся:
— В общем, рад тебя видеть, Петя!
Слон удивленно поднял хобот:
— Что это значит — ПЕТЬЯ?
— Да понимаешь, я кого уважаю, всех зову Петя. Или Маня. Тебя я уважаю.
— И я тебя уважаю. Спасибо на добром слове, Петья, — слон поклонился.
— В общем, милости прошу к столу. В дороге, поди, проголодались. На пустой живот какой разговор может быть. Прошу, прошу подкрепиться.
— Позволь, дорогой Петья, я подвезу тебя к столу, — предложил Главный слон.
— Что ты, что ты, бог с тобой! Я еще пока сам в силе. Если уж так охота прокатить кого нибудь, вон ребятню нашу подвези — ни разу в жизни на слоне не катались!
— Можно и так, — согласился Главный слон.
— Раз, два — живо! — скомандовал Главный медведь. Медвежата, рысята, волчата, барсучата и остальные дьяволята с восторженным визгом попрыгали на спину к Главному слону.
Рядом шагал его сын, слоненок Пуа, подсаживая на спину к отцу опоздавших зверят.
А на берегу медведь обнимал льва, ягуар целовал лосиху, дикий кабан клялся в вечной дружбе бегемоту, по прозвищу Онже. Прозвище это пристало к нему еще в Африке, где он знакомился всегда так: «Честь имею представиться: бегемот — он же гиппопотам».
Уссурийский тигр обнимал африканского и, всхлипывая от счастья, приговаривал:
— Кешка, братан, наконец-то свиделись! Сколько лет, сколько зим!
Тот ревел в голос:
— Васька, миленький! Не забыл, значит, Кешу! А я как чувствовал, что встретимся — щемит сердце и щемит!
Главный медведь и Главный слон прошли во главу стола. Медведь с поклоном пригласил гостей:
— Уж не побрезгуйте, гости дорогие! Чем богаты, тем и рады.
Затем между Главными началась неторопливая беседа.
— Зачем пожаловали в Сибирь? — спросил медведь.
— Добровольно решили в зоопарке жить. Все равно всех нас переловят.
— Да-а… Не страшно?
— А чего бояться? Сыты будем, крыша над головой — что еще зверю надо?
— А воля?
— Волей сыт не будешь. На этой воле ходи и дрожи: то ли в капкан попадешь, то ли под пулю.