— Так-то оно так. А все ж таки воля.
— Может, с нами в город подадитесь?
— Повременим.
— Провожатого нам не дашь? А то места незнакомые.
— Какой разговор. Будет провожатый.
— Да, чуть не забыл. Что такое «холодно»?
— А кто его знает. Сам-то я никогда не мерзну. Однако вечером узнаешь. Говорят, вечером это «холодно» и бывает.
Неожиданно у стола появился Потапыч. Он таки уговорил своих караульщиков, соблазнил их праздничным угощением, они и не устояли: развязали Потапыча, взяли с него слово, что он не покажется у стола, и отпустили на все четыре стороны.
А Потапыч приложился к ближайшему муравейнику: повеселел, море ему по колено стало и вот заявился к столу, к ужасу всех сибирских зверей. Потапыч заулыбался, лапы раскинул, вроде всех обнять захотел.
— А! Гости у нас! Из Африки! — Он вдруг рявкнул: — Африка — страна рабов! Темнота! Люди нагишом ходят! На сибирские харчи, значит, перебрались?! — Тут Потапыча подхватили под лапы, мешок на голову накинули и уволокли в кусты.
Главный медведь вздохнул:
— Вот наш хулиган! Один на всю тайгу. У вас-то водятся хулиганы?
— Сколько хочешь. Замаялся с ними. Особенно среди обезьян много. Ну что ж, спасибо за угощение. Пора нам в путь.
Уссурийский тигр Вася между тем расспрашивал брата:
— Кеш, ну как там жизнь-то?
— Да ничего, жить можно. Жара только сильная.
— Кеш, ты не ходи в зоопарк. Ну его. Поживи у меня, к родне съездим. Погуляем вволю.
— Не могу, Васек, честное слово, не могу. Меня же Главный за шиворот — и утащит. Ох и строг зверь. Не смотри, что ласковый. Нет, Васек, пойду. Может, ты со мной?
— Не-е, я зверь вольный. Не тянет в клетку.
— Жалко, Вася. Сколько не виделись и опять расстаемся.
— Живы будем, увидимся.
Главный слон протрубил сбор. Звери построились парами — впереди Главный слон и медвежонок Мишук, назначенный провожатым. Главный медведь сказал ему:
— Ты уж, Петя, постарайся. Доверяю тебе: ты резвый, расторопный и умишко толково соображает. Пора уж специальность какую-нибудь иметь. Вот проводником станешь. Потом геологов, охотников будешь водить.
Главный слон скомандовал:
— Шагом арш! Запевай!
Звери зашагали в город и запели старинный африканский марш.
Ночью звери вдруг почувствовали, что по коже побежали мурашки, мышцы свело, носы онемели, и все враз начали ежиться, зевать, чихать.
— В чем дело? — спросил Главный слон у медвежонка.
— Ночь. Холодно. А вы непривычные.
— Что делать?
— Бегать, скакать и играть.
— Показывай.
Медвежонок разбежался и плечом поддел слоновую ногу, слон и не почувствовал толчка, но понял, в чем суть. Передал по цепочке приказание:
— Всем толкаться, да посильнее. И при этом бежать.
И действительно, от толкотни стало теплее.
В городе
Зверей в городе не ждали, сном-духом не слыхали про их мореплавание, поэтому горожане при виде звериной толпы побледнели, онемели, с перепугу забыли знаменитое сибирское гостеприимство. Вместо того чтобы встретить хлебом-солью, повести с дороги в баньку дорогих гостей — пусть бы попарились, похлестались березовыми веничками, а после кваску холодного попили, да и за стол — к самовару для душевной и долгой беседы — вместо этого горожане попрятались на чердаки, в подвалы, за толстые, каменные стены домов. У одного окна стояла старушка, вздыхала, крестилась, жалостливо приговаривала:
— Охти мне, горюшко какое! Пожар в тайге все зверье выгнал. Куда же они подеваются, погорельцы лесные! Вышла бы, милостыньку подала, да ведь боязно. Ишь страшные какие!
Муж ее, Пантелеймон Иваныч, торопливо протер очки:
— Да ты что, старая? Вовсе глаза потеряла? Это где же ты в тайге слона видела? Или этого, пятнистого-то черта? Тьфу, из головы вылетело! Леп, лип, лэп… Ну, вроде партыто! А! Леопарта. Нет, Фоминишна, тут не пожар. Тут, считай, мировое событие. Тут, крестись не крестись, а звери иноземные. Должно, от войны сбежали. А может, ученым неймется: опыт какой проводят. Переселяют из одного места в другое. Сейчас такие опыты сплошь да рядом: то зайцев привезут, на волю отпустят, то рыбу из реки в озеро. Чтоб, значит, везде было густо, а пусто — нигде. А может, просто по свету бродят, счастья ищут. Надо посмотреть, Фоминишна, радио послушать, газетки почитать, потом уж на улицу-то показываться. А то выйдем, а вдруг не положено.
Суматохе в городе радовался, пожалуй, один дед Пыхто. В прежнем плаще, в накомарнике он залез на дерево и вопил изо всей мочи, подливая масла в огонь.