— Дожили! Слоны и львы по улицам ходят! Мало им собак и кошек, теперь львы. Чем ты возьмешь этого льва? Не пнешь, палкой не стукнешь, кипятком не ошпаришь! Он тебя первый ошпарит. Разжует и выплюнет. Нет, куда смотрит милиция? Безобразие!
Он спрыгнул с дерева, вскочил в будку телефона-автомата и, не закрывая дверь, позвонил в милицию.
— Алло! Милиция! Вы куда смотрите?
— На улицу.
— Так звери же там, звери!
— Видим.
— То есть как видим! Вам за что деньги платят?! За «видим», да? Перекусают же всех, съедят, косточки обгложут. Сделайте что-нибудь! Оштрафуйте, задержите — нельзя же так!
— Кого? Зверей? На сколько оштрафовать?
— Вы мне бросьте эти шуточки! Я ведь и на вас управу найду.
— Выходите, посмотрим.
— Безобразие! Еще милицией называются! Даже со зверями справиться не могут! — Дед Пыхто бросил трубку, довольно улыбнулся под накомарником, но тут запнулся о порожек будки и упал. Мгновенно рассвирепел. На лбу у него засияла шишка. Дед Пыхто вскочил и, не сходя с места, при свете шишки начал писать жалобу на милицию.
Еще у одного окна сидели две приятельницы. На одной был розовый сарафан, на другой — лазоревый. Приятельницы восхищались, хлопали в ладоши, перебивали друг друга:
— Ой, Маня!
— Ой, Таня!
— Ой, прелесть!
— Ой, чудо!
— Смотри, смотри, какая миленькая обезьянка. Так бы и погладила, так бы и прижала!
— А зеброчка-то, зеброчка какая полосатенькая! Пижамка, халатик, тельняшечка миленькая!
— Ах, я так люблю зверушек! Но квартиры такие тесные — никого нельзя держать. Всю жизнь мечтаю вырастить какую-нибудь животинку. Чтобы как друг была.
— И я! Ах, боже! Ведь они наши маленькие братья! Такие трогательные, беззащитные. Мне до слез их жаль. Я даже погладить их не решаюсь. Чтобы случайно не обидеть.
Старый павиан, проходивший мимо, услышал эти слова. Он остановился под окном, приподнял бескозырку (случайно нашел в океане) и с вежливой улыбкой сказал:
— Прошу прощения, прекрасная сибирская незнакомка. Погладьте меня, я не обижусь. Меня много били в жизни, но ни разу не гладили.
Приятельницы завизжали, замахали руками, опомнились, захлопнули окно:
— Какой ужасный нахал!
— Как не стыдно приставать к незнакомым!
— Фи!
— Фу!
— Обезьяна!
Старый павиан натянул бескозырку, вздохнул и побрел дальше. «Вот так всегда, — грустно думал он. — Ах, миленький, ах, смешной, забавный-презабавный. Только поверишь в это, а тебя как обухом по голове: «Обезьяна!»
Зато младшие горожане долго не рассуждали. Они выбежали, высыпали, вырвались на улицу и кинулись к разношерстным, пропыленным, дорогим на шеи. Сашка Деревяшкин с удивлением обнаружил, что у зверей холодные, мокрые носы, точь-в-точь как у соседского Шарика. Серьезная девочка Настя, круглая отличница, ни разу в жизни не наказанная ни мамой, ни папой, здоровалась с жирафом. Он достал из-за уха маленькую подзорную трубу, рассмотрел в нее из-под небес девочку Настю, почтительно нагнулся, и Настя чинно ему поклонилась.
— Очень рада вас видеть. Я слышала, что жирафы самые добрые и серьезные звери.
— Да, это так, девочка, — высоко, под облаками раздался голос жирафа. — Мы не переносим грубых слов, ненавидим сплетни, наговоры, не можем видеть ссоры, драки, звериную грызню. Вот почему мы так возвышаемся над всеми.
Девочка Катя, которую все, кроме папы, мамы и учителей, звали Мулей-выбражулей, показывала присмиревшим от восхищения обезьянам свое новое платье. Вертелась перед ними, приседала:
— Ни у кого в классе нет такого платья. Все мне ужасно завидуют, на переменах просят снять фасон.
— Ах, фасон! — вздыхали обезьяны. — Кто будет он?
— Не кто, а что, глупые. Фасон — это складочки, бантики, фантики, тапочки, пояски, колоски, туески, трэбэдэт… т… тэм… — затараторила в упоении Муля-выбражуля.
— Ах, трэбэдэт-тэм! — опять хором вздохнули обезьяны.
Лишь толстый румяный мальчик Вова Митрин не веселился и не ликовал. Он еле сдерживал слезы, кривил, морщил толстые, румяные щеки, будто у него болел зуб. Вову Митрина обидел, расстроил, чуть до слез не довел медвежонок Мишук, служивший проводником у африканских гостей. Когда Вова распахнул объятия и хотел облобызать Мишука, тот отстранился, загородился лапой и холодно сказал:
— Без нежностей, приятель. Я не мед, а ты не медведь. Нечего лизаться.
— Но я же рад тебе! Я очень люблю медведей! — растерялся Вова Митрин.
— Люби на здоровье. Но я — не маменькин сынок. Я — проводник. Можно сказать, следопыт. Ты видел, чтоб следопыты целовались?