— Тайгу, наверное, во сне видели?
— Не говори. Чуть задремлешь, и кедры снятся. И на каждой ветке сороки ругаются. Веришь, во сне ревел. Да, тайга зовет. Еще как! Вроде уже старый, а все охота куда-то запрыгнуть, обо что-то клыки поточить, пореветь в охотку, чтобы рык по всем распадкам прокатился. Слаще музыки. Ну, спасибо тебе превеликое. Сыт, пьян и нос в табаке.
— Может, яблоко еще съедите?
— Хватит. Не в коня корм. Может, лучше сыграем?
— Как?
— В картишки. На носики. Я проиграю, ты мне по носу бьешь, ты проиграешь — я.
— Я в азартные игры не играю. Это нехорошо. Давайте в шахматы.
— Нет, у меня с них голова болит и в сон клонит. Ох, накормила ты меня, совсем разомлел. Признаюсь тебе, девка, когда сыт, просыпается во мне что-то кошачье. Помурлыкать охота, потереться, спину повыгибать, порезвиться в свое удовольствие.
— Пожалуйста, Иннокентий Степаныч. Резвитесь на здоровье, а я почитаю.
Тигр Кеша подошел к буфету и потерся боком, сладко зажмурившись. Буфет закачался — посыпались, зазвенели рюмки, тарелки, чашки, старинный фарфоровый сервиз. «Теперь-то уж накажут, — радостно подумала девочка Настя, отрываясь от книги. — Пусть еще что-нибудь натворит!»
Кеша напружинил лапы и прыгнул на ковер, висевший на стене — ковер упал, и Кеша разорвал его в клочки — поточил когти. Потом поиграл немного на рояле — только клавиши в стороны летели, почесал о диван зубы — диван превратился в деревянную скамейку. Кеша натешился, замурлыкал и улегся поспать на куче тряпья.
…Вова Митрин ублажал бегемота Онже. Усадил его в папино кресло, накормил тертой редькой со сметаной, суточными щами, на десерт влил в него банку вишневого варенья, за едой рассказывал сказки и показал диафильм про Африку. Бегемот был не в духе и потому капризничал. Редьку ел, зажмурившись от удовольствия, но, съев, сказал:
— Ну и горечь. Хуже хины. Наверное, никто ее не ест, вот ты мне и скормил: зверь, мол, много он понимает. Смотри, мальчик. Я тебя насквозь вижу.
Щами упивался, до крошечки вылизал кастрюлю и все-таки сморщился:
— Бурда какая-то. Учти, я не поросенок, а бегемот. Люблю изысканную кухню. И чтоб сервировка была. А ты меня из какой-то бадьи кормил. Очень невкусно. — Охаял и вишневое варенье. — Чересчур сладко. Ни разу в жизни, ни в одних гостях не ел такой сладкой гадости.
Про Вовины сказки заметил:
— Вранье.
А над диафильмом долго и презрительно хохотал:
— Голый мальчик прыгает по деревьям! Что, нельзя было его одеть в трусики, в майку? Да в Африке, если хочешь знать, все мальчишки ходят в тулупах, в варежках и в непромокаемых валенках. Вообще, в Африке все наоборот. А не как в этом фильме. Кстати, что-то душно стало. Освежи-ка меня вон теми духами. «Южная ночь» называются? Вот, вот. Освежи «Южной ночью».
Вова Митрин наконец возмутился:
— Может, губы помадой покрасить? Вон той, сиреневой? Расселся тут, и все ему не так! Из болота вылез и еще распоряжается.
Бегемот помолчал, посопел:
— Ах, мальчик, мальчик! Разве ты забыл: желание гостя — закон для хозяина. Разве не ты мне говорил: бегемоша, приходи ко мне, и ты не пожалеешь? Ах, зачем я не выбрал другого мальчика!
— Ну, ладно, ладно. Я погорячился. Я тебе рад.
— У тебя в ванне поплескаться можно? Что-то вспотел.
В ванне бегемот закряхтел, заохал от удовольствия.
— Хоть и не болото, а приятно. Мальчик, потри-ка мне спину.
Пока Вова тер ему спину, ванна переполнилась, а тут еще бегемот заворочался, захлюпался — ванна лопнула.
— Ой, что будет, что будет! — запричитал Вова. — Два дня вытирай — не вытрешь.
Потоки побежали по квартире, а Вова, бессильно присев на корточки, пускал бумажные кораблики — больше ничего не оставалось делать.
— Мальчик, не огорчайся. Лучше пожелай мне легкого пара. И напои меня чаем. После баньки — первое дело.
— Напою, — устало сказал Вова. — Чего уж теперь.
— И прихвати там отцовскую пижаму. По-моему, она мне впору. Ужасно боюсь сквозняков!
В доме Мули-выбражули обезьяны примеряли платья. Примеряли с восторженным похрюкиванием, вприпрыжку, у зеркала устроили кучу-малу — Муля-выбражуля смеялась как никогда. «Милые, смешные, забавные-презабавные обезьянки!»
Но вскоре они подрались. Мулино любимое, белое с красными зигзагами, платье понравилось каждой обезьянке. Конечно же, через секунду от него остались клочья. Обезьяны, все до одной, разозлились друг на друга, заорали благим матом — через три секунды от всех платьев остались клочья. Обезьяны еще сильнее разозлились. Полетели пудреницы, флакончики, пузырьки, пробочки — любимые мамины вещи. Заорал благим матом и Петенька. Одна обезьяна отняла у него соску, уселась на спинку кровати и, вытянув фиолетовые губы с соской, дразнила его. Он тоже разозлился и неожиданно заговорил — это в восемь-то месяцев! До чего человека могут довести обезьяны!