Прием и продажа неприятностей
На берегу мелкой, узкой речушки, возле старой церкви, пустовали два сарая — бывшие склады. Мальчишки и девчонки играли в них в прятки, в войну, в сыщиков-разбойников, как вдруг в один прекрасный день, который ухитрился совпасть с черным днем, появилось объявление, что в сараях откроют торговый ларек. На дверях повесили замки, огородили сараи высоким, плотным забором и над воротами укрепили громадную вывеску. Сверху маленькими, черными буковками на ней было написано: «Товары повседневного спроса», пониже — аршинными, красными: «Универсальный ларек», и в самом низу — опять черными, наклонными: «по приему и продаже неприятностей».
Вот к этим воротам с вывеской гуськом и подходили ребята. Впереди в распахнутом плаще с оборванными пуговицами, с растрепанными волосами шла девочка Настя, за ней Муля-выбражуля, высоко вздернув голову. Праздничные золотистые банты покачивались перед самым носом Вовы Митрина, потного, понурого, еле тащившего портфели и мешочки со сменной обувью. Затем шел Сашка Деревяшкин, посвистывая, бодрясь, засунув руки в карманы, а сам представлял, как сейчас у них отключают телефон и остроносый Степан Федорович жалуется отцу. Девочка Алена была последней, чуть не на каждом шагу оглядывалась — все ей казалось, что следом идет Ольга Михайловна, протягивает руки и жалобно кричит:
— Аленушка! Где ж твои именины? Родилась ты когда?
За забором «универларя» хрипло и весело заиграли патефоны.
Все молчали, удивленные, что в ларьке по приему неприятностей поют такие веселые, приятные песни.
Сашка Деревяшкин сказал:
— Я понял, почему там патефон. Людям тяжело. С неприятностями идут. Чтоб развлечь их, вот и заводят.
— А может, чтоб не так жалко было с неприятностями расставаться? — Девочка Настя запахнула плащ и зябко поежилась. — Ведь и с ними трудно расставаться.
— Ну уж нет! — возразил Сашка Деревяшкин. — Кому угодно задаром отдам. Без них легче дышится.
— А я понимаю Настю, — вздохнула девочка Алена. — Все-таки мои ведь неприятности, не чьи-нибудь. С ними тяжело, страшно, а без них пусто и скучно.
— Что же выходит? Будем носиться со своими неприятностями, как с писаной торбой? Пока отцы с матерями не всыпят нам по первое число. Может, все-таки заглянем в этот «универларь»?
— Первое число прошло. Месяц-то только начался, — сказал Вова Митрин. — Отец никаких чисел ждать не будет. Он — горячий. Давайте зайдем.
— Ты прав, Владимир. Хуже не будет. — Муля-выбражуля хотела первой зайти в ларек, но девочка Настя опередила ее.
— Нет, нет! — взволнованным, звонким голосом воскликнула она. — Этот порог я преодолею первой.
В ларьке были голые, недавно побеленные стены. Из одной, напротив, двери торчали толстые, остроклювые крюки, под ними стояли два открытых, недавно сколоченных ларя. На одном дегтем было написано: «Прием», на другом — «Продажа». Перед ларями бодро погуливал-пошагивал, потирая сухонькие ручки, старичок в черных очках, с черной бородой и в соломенной шляпе с красной лентой.
— Привет! Почтение честной компании! — У старичка был визгливо-веселый голос. — Первые ласточки появились.
— Мы по делу, дедушка, — прервал его Сашка Деревяшкин.
— Подожди. — Девочка Настя приблизилась к ларям, на щеках ее проступили розовые пятна. Я хочу купить у вас две-три неприятности, самые что ни на есть неприятные.
— Ах, милая сударыня! — Старичок захихикал. — Мы ведь только открылись. Ни одной стоящей нам еще не сдали. Уж подожди: нанесут, натащат — большой выбор будет.
— Да чего тут ждать? — вмешался Сашка Деревяшкин. — Мы сейчас свои сдадим — и пожалуйста, хоть на шею их повесь.
— Ваши я не могу взять, — расстроилась девочка Настя. — Это будет не по-товарищески. Вы можете обидеться: что, мол, ей больше других надо? Все время оглядываться будете: наши-то, мол, неприятности у Насти.
— Не обидимся, не обидимся, не бойся, — проворчал Вова Митрин.
— Ах, так у всех остальных неприятности?! Очень приятно! — Старичок достал карандаши и тетрадные листки, — Хотите сдать? Прошу, прошу. Можете сдать навсегда, на время, в рассрочку.