— Я знаю, что я сделаю. Я пойду к Васе Рыжему и наставлю пришить пуговицы на плаще. Заставлю заплести меня. И надаю ему тумаков. Я устала, поймите, устала ждать неприятностей. Лучше сама пойду навстречу им. И пос-смотрим, кто кого.
— Правильно, Настя! Одобряю. — Паря Михей поднял приветственно лапу. — Как это в песне поется? Сама садик я садила, сама буду поливать. Замечательный медведь говорил: мы сами творцы своих неприятностей. А я добавлю: и сами будем их побеждать.
Девочка Настя повернулась и решительным, быстрым шагом ушла.
По дороге паря Михей говорил Вове Митрину:
— Если бы ты был один, все просто. Признаться в школе, что прогулял, и понести заслуженное наказание.
— Так в чем дело-то, паря Михей! Неохота, чтобы наказывали.
— Никуда не денешься. Ты хоть раз в жизни видел хоть одну неприятность, которая бы кончилась добром? Вот и я не видел. Но, паря Вова, не один ты прогулял, а имеете с девочкой. У тебя мать с отцом строгие? — спросил паря Михей у Мули-выбражули.
— Когда как. То ласковые, тихие, добрые, то хоть из дому беги. Может, между собой поссорятся, может, на службе неприятности.
— Да. То есть может сильно тебе влететь?
— Да, — печально кивнула Муля-выбражуля.
— Вот, Вова. Что ты на это скажешь?
— Я этого не перенесу, — побледнел Вова.
— И хорошо сделаешь. Девочка не должна страдать. Ты должен, Вова, пойти к ее родителям и взять вину на себя. Это будет святая ложь. Ты понимаешь, что речь идет о спокойствии девочки?
— Понимаю. Еще как!
— Что ж, Вова. Вот Катин дом. Хватит духу пойти?
— Попробую.
— Пойти с тобой?
— Нет! Я защищу Катю! — Вова гордо выпрямился и четыре раза выжал портфели я мешочки со сменной обувью.
— А потом?
— Потом мне ничего не страшно. Папину вспышку я перенесу.
— Хорошо, паря Вова. Мы постоим, проводим вас — Вова взял за руку Мулю-выбражулю, и они пошли к подъезду. Ярко пламенели в заходящем солнце оттопыренные Вовины уши и нежно золотились Мули-выбражулины банты. Паря Михей крикнул вдогонку:
— Помни, Вова! Замечательный медведь учил: честь девочки превыше всего.
— Пошли, Александр. — Паря Михей потянул Сашку Деревяшкина.
— Вовка уже решился, ему легче. — Сашка задумался. — Паря Михей! А ты бы на моем месте боялся?
— Мне, Саня, жену этого Степана Федорыча жалко. Как у нее сердце-то, наверное, обрывалось, когда ты Сереге звонил. А ты все про себя да про себя.
— Правда что. — Сашка Деревяшкин покраснел. — Веришь, нет, я про отцово наказание и не вспоминал. Со стыда перед Степан Федорычем сгорал. Как вспомню, так и сгораю. Ужас какой-то!
— Так, может, зайдем к ним?
— А простят?
— Посмотрим.
Дверь открыл Степан Федорович. Удивленно поднял брови, снял очки, обернувшись, покричал в комнаты:
— Маша, Маша! Иди скорей! Телефонный разбойник явился!
А у Сашки отнялся язык. Он открывал рот, хватал воздух и опять закрывал. На щеках проступили бледно-красные пятна. Паря Михей толкнул его в бок: что же, мол, ты? Сашка неожиданно пискляво, заикаясь, сказал:
— Мне стыдно, что я вас мучил, — и опять проглотил язык, и уж снова никак не мог заговорить.
Паря Михей солидно покашлял в кулак:
— Значит, извиняется он. Измучился парнишка от стыда.
У Сашки Деревяшкина прорезался наконец голос:
— Извините, пожалуйста!
— Да уж ладно…
А паря Ваней провожал девочку Алену. Оба вздыхали и молчали. Наконец девочка Алена не выдержала:
— Паря Ваней! Посоветуй что-нибудь, помоги.
— Охо-хо, Алена. Какой из меня советчик. Я же иду для поддержки. Чтобы не так страшно было возвращаться. Из любого вранья один выход: сказать правду. Что же еще придумаешь?
Чем ближе подходили к дому, тем чаще девочка Алена вздыхала, прикладывала скомканный платочек к глазам. Слоненку стало жалко ее:
— Давай по мороженке съедим. Охладимся. А потом уж к тебе поднимемся.
Алена, всхлипывая, согласилась. Постояли на углу, под тополем, досуха выскребли стаканчики, еще постояли. Алена предложила:
— Может, еще по мороженке?
— Хватит, Алена. Осипнешь. Как тогда извинишься?
— Да-да. — Алена пошла к подъезду.
Дома за круглым столом сидели папа, мама и учительница Ольга Михайловна. Девочка Алена встала у порога как вкопанная, глаза вытаращила. Слоненок снял картуз, молча поклонился. Папа встал из-за стола, пошел к порогу, распахнув объятия:
— Вот и наша именинница! Заждались — уж пироги остыли. Поздравляю, доченька! Ты единственная в мире девочка, досрочно прожившая год!