— Сгинь, сгинь, нечистая сила!
Попробовали стрелки пройти сквозь приснившихся зверей. Но те вежливо, мягонько стук-стук лапой в грудь — куда это, мол, ты полез? Тогда поняли охотники, что звери не приснились, ужаснулись пуще прежнего и — давай бог ноги! — бросились бежать вниз, к ключу, чтобы забиться под смородиновые кусты и ничего не видеть, ничего не слышать — авось удастся передрожать.
У ключа столкнулись стрелки, бежавшие с правого склона, со стрелками, бежавшими с левого. Сшиблись лбами, искры посыпались в прохладную воду ключа, обеспамятев, взвыв, рухнули стрелки на сыру землю, затихли. Но в это время со склонов распадка громоподобно проревели два тигра, два брата, Кеша и Вася.
Стрелки от ужаса перевернулись со спин на животы и быстро-быстро поползли вверх по склонам, потом, подгоняемые тигриным ревом, побежали, и опять с распростертыми объятиями встречали их медведи, львы, леопарды. Стрелки, как по команде, крутнулись на месте, развернулись и помчались проторенной дорогой к ключу.
Так они бегали вверх-вниз, пока не обессилели и с хрипом не повалились на траву.
— Будь что будет.
А какой-то стрелок начал требовать музыки:
— Эй, загонщики! — кричал он. — Хоть в ведра поколотите. Помирать, так с музыкой.
Но загонщики тоже лежали в этой куче-мала и бессильно хрипели.
Отлежавшись, отдышавшись, стрелки зашевелились. Первым поднял голову капитан охотничьей команды, белый, с черными усиками. Увидел Главного медведя, сидевшего на колодине. Нога на ногу и голову задумчиво подпер лапой. Капитан подполз к нему и, заикаясь, спросил:
— Ч-чего сидишь?
Главный медведь весело забасил:
— Слава богу! Ожили охотнички. Что, ребята, славно набегались?
Капитан подполз еще ближе, ухватил Главного медведя за грудь.
— З-зачем гонял? Ты з-знаешь, кто я? Я ф-фотограф. Чик — и навеки тебя.
— Ну малость обожди. — Главный медведь легонько толкнул капитана, и тот, отлетев, уселся в пустое ведро. — Чик нашелся. Все бы стрелял! — Главный медведь понятия не имел, кто такой фотограф.
— У нас р-разрешение есть! У меня д-друзья!
— Если такие, как ты, так немного стоят. — Главный медведь подозвал сороку. — Разрешение проверяла?
— Все честь по чести, Михал Ваныч.
— Ну тогда слушай, Чик, мою речь и чикай отсюда. — Главный медведь уперся лапами в колени. — Разрешение у нас есть. А вот совести нет. Вас тут добрая дюжина. Один другого краше. И всей оравой на одну козу нападаете. Эх! Говорить неохота. Сами учите: семеро одного не бьют, а тут разнесчастную козу — добро бы зверь крупный был — гоняете, орете. Это по-людски-то как назвать?
Стрелок, который требовал музыки, зарыдал:
— Безобразие это! Я все осознал! Мне стыдно. Могу у всех коз прощенья просить, капусту им буду приносить.
Капитан холодно покосился на него.
— Отчисляю из команды.
— Один на один охотиться надо. Коза вам не мамонт. Оравой-то кого хошь перебить можно. Потом сами ахать будете: вымер зверь, не уберегли. А ружья мы вам не вернем. Со зверей какой спрос. Пока новые заведете, может, одумаетесь. Ну, теперь чикайте.
В это время к северу от распадка прогремели два быстрых тяжелых выстрела.
— Пулями кто-то бьет, — завистливо вздохнул капитан.
Главный медведь поднялся.
— На солонцах кто-то орудует. За мной, ребята. — И неожиданно для своего веса и возраста побежал легко, бесшумно. Звери — за ним.
Солонцы находились в старом, душном и темном ельнике. Неподалеку был водопой — ключевой омуток — и изюбры очень любили эти солонцы. Полизал, полизал солененькой земли — и пожалуйста, попей, утоли жажду.
На солонцах действительно орудовал сухопарый, темный лицом мужик — большим ножом разделывая убитого изюбра. Мужик и охнуть не успел, как на него медведь насел. Насел, отобрал нож, скрутил руки:
— Маня, проверь, есть разрешение?
Мужик понял, что деваться, некуда, и хмуро сказал:
— Нечего по карманам шарить. Нету никакого разрешения, — и с хмурой тревогой посмотрел на здоровенную кучу валежника. Главный медведь перехватил его взгляд, приказал Потапычу:
— Ну-ка, раскидай валежник.
Под хворостом лежала убитая изюбриха.
Даже старый волк-разбойник ахнул:
— Да-а, вот это аппетит у мужчины. Я уж хищник, и то изюбрих не трогаю. Они — матери. Им изюбрят растить, кормить.
Главный медведь устало спросил мужика: