В Невоне, дожидаясь автобуса, мы увидели, как к самолету, уходящему в Братск, бежал опаздывающий пассажир, высокий, рыжий мужчина, с запаленно-потным лицом — его догоняла, хватая за куртку, за ремни рюкзака в голос ревущая женщина. Он отталкивал ее — она прямо-таки повисала на нетерпеливо-злой руке: «Не бросай! Ое-ей! Не бросай! Как же я-то! Оста-а-вайся!» — мы не знали еще, что почти этой сценой начнем нашу повесть; тогда же испытывали ту крайнюю душевную неловкость, которую вызывают подобные публично устраиваемые семейно-любовные сцены. Самолет взлетел, увозя долговязого рыжего беглеца, а женщина, топая ногами, грозила ему вслед кулаком. В кулаке была зажата белая косынка.
В Усть-Илиме стояла жара, с маревами, с неоседающей красной пылью, и дни мы проводили на Ангаре, точнее, на Лосятах, — были такие острова, — с которых экскаватор нашего старого товарища Бориса Тамма отсыпал продольную перемычку. Обедали экскаваторщики здесь же, надергав за считанные минуты хариусов на уху. На ветерке, под солнцем, под дальний, как бы все время ускользающий, звон ангарских перекатов, да еще под уху — так вольно и сладко говорилось! У обеденного костерка мы и услышали однажды историю о сгоревшем доме. Рассказал ее командированный из Братска крановщик, седоусый серьезный мужчина, почему-то прикуривавший не от живого огня, а от спички. Да и обгоревшую спичку не в костер бросал, а засовывал под донышко коробка. Крановщика этого пустил пожить вроде как квартирантом в недавно поставленном доме его приятель, а сам уехал за семьей. Крановщик уснул однажды с зажженной папиросой и теперь сокрушался у костерка: «Куда мужик семью привезет? Как я ему в глаза смотреть буду?» — мы повздыхали, поохали вместе со всеми и больше крановщика никогда не видели. И конечно, даже не предполагали, что сгоревший дом объединит все действие в нашей повести, о которой мы еще тоже и думать не думали.
И вот через год, в «упоительный и роскошный летний день», мы сели наконец за стол. Долго пили чай — я с сахаром, Распутин — без, и договорились написать короткую повесть. А для нее необходим был ясный, стремительный и сердечный сюжет, тяготеющий, так сказать, к академической формуле: завязка — кульминация — развязка. Нам обоим в ту пору представлялось, что сочинительство немыслимо без сюжетной строгости. Многие дни мы вели себя как герои одного бурятского анекдота: «Собрались, пьем чай…», — а желанный сюжет не находился.
Вспомнили, перебрали все наши усть-илимские побывки, шаг за шагом, слово за словом, — вспыхнул наконец и костерок на острове, ожил рассказ командированного крановщика. Мы поняли, что главным «героем» будет сожженный дом. Его будут заново строить наши герои, торопясь к возвращению хозяина с семьей подвести сруб хотя бы под крышу. И вот уже торопясь, обжигаясь чаем, мы начали устно пересказывать друг другу «историю, слышанную на Усть-Илиме», — таков был подзаголовок у нашей повести. Вот уже героиня наша, ослепнув от горя, с бесстыдным ревом, не пускает Пашку к самолету, а Пашка этот, оказывается, сбегает не столько от Нади и от Усть-Илима, сколько от строительства дома. Вот уже герой наш Миша Сухов, взявший многие черты Бориса Тамма, только что прилетевший в Невон, заступается за Надю, а потом попадает на экскаватор, на Пашкино место. И обеденный костерок с сиюминутной ухой вставал в строку, и брезентовая, двадцатиместная палатка с вывеской «Ателье», когда-то удивившая нас. И конечно же, милый сердцу барак, общежитие первостроителей.
Само как-то пришло название — «Нечаянные хлопоты», счастливо совместившее нечаянность наших хлопот с нечаянными хлопотами (возведение дома) наших героев.
Писали по главам. Главу — Распутин, главу — я, но не поочередно, а одновременно. Обговаривали в принципе содержание глав, намечали стыковочные вехи, пытались заранее согласовывать словесную тональность — здесь было больше всего издержек и, позволительно сказать, к общему словесному знаменателю приходили позже, в рукописи.
На удивление, управились довольно быстро, месяца за два. Позвонили Г. Ф. Куцеву.
— Поздравляю. На очередном бюро обкома отчитаетесь.
Мы пришли на бюро и выложили на стол сто страниц «Нечаянных хлопот». Куцев подпер лоб ладонью, из-под нее пристально всмотрелся в кипу листов.
— Если все читать, сколько займет времени?
— Часа три с лишним.
Он убрал ладонь, выпрямился.
— Товарищи, у меня есть предложение. Пусть ребята частично прочтут, а частично перескажут.
Так мы и сделали, уложившись в полтора часа. Бюро обкома предложило иркутской «Молодежке» напечатать «Нечаянные хлопоты».