Витя улыбнулся такому странному для взрослых ребячеству и пошел под дождем, мудрый, простивший Володьку Помогаева, прекрасно отзываясь о собственной персоне.
Тогда-то он и придумал игру «Угадайте меня». Дождь, во время которого Витя превратился в ясновидца, разглядевшего в сырой мгле сотни людей, заключавших полюбовные сделки: «Ты меня не продай, и я тебя не продам», смыл прежнего, слюнявого, боязливого мальчика Витю Родова и его неполные, не лучшим образом прожитые девятнадцать лет. Из дождливых луж возник неуязвимый, холодно-замкнутый, обаятельный в своей непроницаемости юноша, уж так глубоко все постигший, что сама мысль о детстве была неуместна (в один день, например, Витя покончил с порочной страстью к мороженому и конфетам, с пустой тратой времени на кино и телевизор, с постыдной юркостью, проявлявшейся в безбилетных трамвайных прогулках). От новой, пусть условной, жизненной границы должен был шагать совершенно новый человек, яростно спешащий стать подлинным джентльменом.
Игра началась так: каждый вечер он стирал носки, чистил и гладил коричневый шевиотовый костюм, сшитый к выпускным экзаменам (иначе как станешь безупречным?), обзавелся носовыми платками (идеальному человеку без них невозможно), по десять раз на дню умывался с мылом (с неумытым рылом в калашный ряд не попадешь) и так далее. Евгения Дмитриевна поудивлялась немного Витиному превращению в необычайного аккуратиста, потом решила, что объяснить это можно только воздействием какой-то умницы девчонки («Подумайте-ка, что она из моего разгильдяя сделала!»), которую Евгения Дмитриевна и поблагодарила заочно.
А девчонки были ни при чем, просто Витя усиленно тренировался, готовясь без страха встретить неизвестного пока, но где-то существующего злорадного человечка, собирающегося Витю продать. Он все усложнял и усложнял тренировки: «Сегодня буду целый день молчать, никому ни слова. Завтра — тоже, но изредка буду загадочно улыбаться». Или: «Любому встречному смотрю в глаза внимательно, упорно и чуть-чуть грустно. Выдерживаю любой взгляд». Такие опыты уже пугали Евгению Дмитриевну, она скверно думала об «этой девице, истязающей Витеньку», умоляла со слезами: «Не молчи ты, как каменный! Может, болеешь?» — но Витя не поддавался: характер должен быть стальным.
Видимо, мать обсуждала его причуды с дядей Андреем, потому что тот однажды просидел у них весь вечер и с любопытством, как-то сбоку посматривал на племянника, подъезжая к нему то так, то эдак. («Зубришь? Правильно. Студенчество, брат, золотое время. Я бы тоже куда-нибудь поступил», «Жениться, Витюха, не надумал? Смотри береги свободу», «О заводе-то вспоминаешь? Ничего, брат, все понемножку знать надо».) Витя держался отменно вежливо и даже с некоторой кротостью («Будьте добры, дядя», «Большое спасибо», «Извините, пожалуйста»), чем допек его окончательно. Дядя Андрей сморщился и сказал:
— У меня такое впечатление, Витюха, будто ты вот-вот кланяться начнешь. Ты чего рассюсюкался?
— Ну что вы, дядя. Вам показалось, — смиренно ответил Витя, про себя хохоча во все горло: «Как, дорогой дядя? Не подступиться ко мне, не поучить — досада-то какая, а? Теперь не вы меня, а я вас как хочу обведу».
Витя упивался выдумкой — потехой, которая казалась порой одушевленным существом, само по себе движущимся, изобретающим, цепляющимся тонкими лапками за любой маломальский достойный внимания предмет: то оно заставляло, это мохнатое, беспокойное существо, в жуткой очередище за яблоками, когда ты у самых весов, вдруг пропустить двух или трех бабушек, с надменным поворотом кинув сзади стоящим: «Не надо толкаться, у каждого есть своя бабушка. Понимаете?» То на виду у какой-нибудь миленькой, стройненькой девушки, ждущей автобуса, сесть в такси с озабоченно-утомленным лицом, громко сказав: «Пожалуйста, быстрее!» — и расплачиваться потом мелочью, выданной матерью на хлеб; то в библиотеке взять увесистую старинную книгу, что-нибудь вроде «Испанские монастыри XV века», и, помешкав с ней в читальном зале, будто ища место, и убедившись, что все заметили, какой ты умный и серьезный человек, сосредоточенно, порывисто лохматя волосы, просидеть два часа над одной страницей.