Подолгу Маша смотрела на реку, холодную сентябрьскую синь которой согревали костры пылающих лиственниц. Просилась, рвалась за быстрой водой возбужденная осенью душа.
В те дни Машу удостоил вниманием телеграфист Венка Мокин, необычайно нахальный парень. Рыженький, тощенький, с острым бледным носиком, Венка явился к Маше домой. Не поздоровавшись, не снимая кепки, прямо с порога приступил к делу.
— Ты, что ли, приезжая будешь?
— Я.
— Как звать-то?
— Маша.
— Марья, значит. Взаимно, — Венка небрежно сделал ручкой, этак от сердца к сердцу, — Вениамин я. Пошли в клуб.
— Зачем?
— В самодеятельность запишу. Петь, плясать будешь.
— Не хочу я петь и плясать.
Старуха Сафьянникова, онемевшая было за чаем, опомнилась, замахала руками.
— Я те дам, «взаимно»! Пошел отсюда, ботало коровье. Машенька, гони его взашей, шпану поселковую!
Венка и бровью не повел.
— Давай, Марья, собирайся. Нехорошо от молодежи откалываться.
Маша рассмеялась:
— От какой молодежи?
— От передовой и инициативной.
Старуха Сафьянникова не вытерпела, вылезла из-за стола:
— Кого ты слушаешь? Это же первый хулиган, Машенька. Я же его как облупленного знаю.
Венка опять сказал:
— Пошли, пошли, Марья. Я ведь не сам по себе. Меня секретарь комсомольский послал. Веди, грит, интеллигенцию. Не хватает ее.
— Врет он, врет, Машенька, — опять начала старуха Сафьянникова.
— Я пойду, Марфа Ульяновна. Мне интересно.
— Ой зря, ой зря! — завздыхала старуха.
На улице Венка сказал:
— Старуху не слушай. Из ума выжила. Про секретаря, чтоб ты знала, вранье. Это я, лично, тебя пригласил.
— И про самодеятельность наврал?
— Про нее — нет. Вовлечем.
В клубе Венка подводил ее к знакомым и представлял?
— Моя подруга.
Маша возмутилась:
— Почему ты так говоришь? Какая я тебе подруга?
— Еще успеешь, будешь. Не в этом дело.
Она повернулась, оделась, ушла. Венка догнал, взял под руку.
Маша вырвалась.
— Я думала, ты веселый. А ты действительно нахал.
— Нахальства во мне нет. Заводной я — что в голову взбредет, сразу осуществляю. — Венка пошел как-то бочком, бочком, скоком и улучил минуту, поцеловал Машу в щеку.
— Дурак! — Маша с силой оттирала щеку. — Дурак и хулиган.
— Переживу. — Венка опять изловчился, скользнул между рук, прилип и уже поцеловал в губы, с этаким жадным, быстрым прикусом.
Маша вскрикнула, замахнулась на Венку, но он отскочил.
— На память от Вениамина Мокина!
Маша бросилась к нему с кулаками, но Венка побежал, легко, неслышно, и исчез в осенней темени.
Ночью Маша лежала с открытыми глазами, осторожно трогала опухшие, горевшие губы. «Дурак какой! — шептала Маша. — Налетчик. И трус. Если бы не убежал, я бы ему показала!»
Маша никого еще не любила, не успела. Были, конечно, романы с одноклассниками, протекавшие целомудренно и бесцветно. Даже, как теперь выясняется, целоваться не целовались, а так — губами касались, испуганно дышали, быстро, панически-стыдливо чмокали воздух.
Но вот сегодня пиратский поцелуй рыжего телеграфиста заставил ее вглядываться в темноту, населенную бесшумными белоснежными видениями, о которых никто ничего не знает. «Сколько девчонок, наверное, сейчас вот так не спит, — неожиданно увидела этих девчонок Маша. — Думают, думают. А вдруг возьмут и решат: надо в кого-то влюбиться. Ой, что будет! Было тихо, спокойно, вдруг утром — миллионы влюбленных! — Маша засмеялась. — Вот и я, возьму и влюблюсь», — но представить, что будет после этого, она не могла и уснула.