14
Утром, чуть свет, Трофим ушел в контору, не представляя, как свежими, отрезвевшими глазами смотреть на вчерашний день. Нина слышала его вздохи, бормотанье, его поспешные сборы, но не встала, не накормила, не напоила — пусть натощак разбирается, кого любит, кого нет.
По дороге заскрипели его шаги, Нина в рубашке, босиком кинулась к окну: не вышла ли эта разлучница из дому, не свидание ли у них с утра пораньше. Нет, один на дороге; в доме напротив еще и окна не светят.
Ребятишки спали возле бабки на печи, спали крепко, дружно, разрумянившись в сладком тепле. «Деточки мои, — с навернувшейся слезой подумала о них Нина. — Может, осиротеете скоро, отцу-то не нужны вы». Одетая, в валенках, в шали — она не отрывалась от окна, дожидалась, когда выйдет из ворот Маша.
Елизавета Григорьевна, оказывается, хорошо слышала ночные слезы и разговоры и подала с печи голос:
— На улице-то не связывайся с ней, не позорься.
— Мама! Ты не вмешивайся, лежи! — Нина даже вздрогнула от неожиданного совета матери. — Смотри не вздумай со старухами горем делиться. Понайдут чай пить, а ты и давай дочь жалеть.
— Не бойся. Без меня скоро весь поселок знать будет. Сходила бы к Сафьянихе днем.
— Еще чего! С ума не сошла — молитвы собирать.
— Ну да, вы же ученые. Ничего, приспичит — и за молитву схватишься.
Маша вышла на улицу. Нина сорвала дошку — где быстрым шажком, где бегом — догнала. Из книг она знала, что ревность нехорошее, низкое чувство, что хуже нет унижения, чем выпрашивать своего мужа у любовницы, но к черту все эти книги, когда ясным днем в глазах темнеет, и земля, как у пьяной, из-под ног уходит.
— Здравствуй, Машенька! Утро доброе! — уж так голосисто и весело поприветствовала Нина, что иной угрюмый прохожий и позавидовал бы: мне бы такое настроение.
— Здравствуйте. — Маша побледнела, сразу замерзла, необъяснимо догадавшись: Нина все знает. Маша остановилась, выпрямилась, чтобы удержаться, не согнуться под волной противных, холодных мурашек.
— Не знаешь, правду, нет ли, говорят, будто уцененные мужики теперь в ходу?
«Зачем она так?» — поморщилась Маша.
— Не знаю.
— До чужого добра охотников много. — Нина не могла больше сдерживаться. — К Трофиму не лезь! Вылетишь отсюда — всю жизнь не опомнишься.
— Я люблю его.
— Уезжай отсюда, пропади, чтоб духу твоего не было! — Если бы не улица, Нина сейчас же ударила бы ее, уж за одно только, что глаз не прячет, ни стыдиночки ни в одном. — А он тебя любит?! Спрашивала, знаешь? Ему на твою любовь — тьфу и растереть. Он же не знает, куда от тебя деться.
— Это он так сказал, да?!
— Он, он! Сама вижу. Он что, говорил, что любит тебя?!
— Он сказал, что верит, что я его люблю. А раз верит, то ведь правда, и он может полюбить?
— Вот тебе мое слово: если не отстанешь — берегись! Что хочешь с тобой сделаю, я — мать, у меня — дети. Поняла?
— Почему вы так кричите? Пусть он сам все решит.
— Ну, смотри, я на руку быстрая!
— Не хочу с вами разговаривать. — Маша повернулась, пошла, напрягшейся спиной ждала: сейчас на нее бросятся, будет ужасно стыдно… Но Нина лишь плюнула ей вдогонку.
Маша думала: «Стыдно. Нехорошо как! Но я же знала, что так будет. И пусть. Пусть. Что же делать, если по-другому мне не пришлось? Наверное, он сказал ей вчера, признался… Ведь я не разлучаю его, ведь если сильно, сильно любишь, ни на кого нельзя оглядываться. Если так любить, всех победишь, а по-другому нельзя, по-другому лучше вообще без любви жить!»
В конторе ее сразу же отозвал Трофим, серый, невыспавшийся, с воспаленными глазами. Они зашли в красный уголок.
— Вчера я сказал дома. Теперь ты видишь: я в самом деле поверил тебе.
— Я сейчас разговаривала с вашей женой. Она сказала, что вы не знаете, куда от меня деться.
— Зря она это. Вчера я понял: никогда их не брошу! Никогда. Вот ты говоришь: любишь меня. Тогда уезжай. Ничего у нас с тобой не будет.
— Хорошо, хорошо! Но иногда, на секунду, можно вас видеть? Мне больше ничего не надо…
— Не знаю, Маша, ни к чему это. — Трофим настроился на бурное, длительное объяснение и потому растерялся от быстрого Машиного согласия. — Сильно она ругалась? Обидела, наверно, тебя?
— Что вы. Просто сказала, что мы не должны забывать о детях. Конечно, я не забываю, я понимаю, как вам тяжело.