— Мне лучше знать, бабушка Марфа. Дадите, так давайте, а то некогда.
Старуха тоже поняла: терпение у Нины кончилось, вспыхнет, уйдет, и тогда насмерть обидится старинная подруга Елизавета Григорьевна.
— Так ведь кому помогает, а кому и нет.
— Попыток — не убыток, бабушка Марфа. Вреда же не будет, правда?
Старуха нахмурилась:
— Про вред думаешь — зачем ходить? Ничо не дам.
— Да я просто так.
— «Просто», «просто», — старуха открыла подпол. — Сомневаешься — не ходи, проку не будет.
Она достала жестяную коробочку, отсыпала два наперстка беловатого мучнистого порошка.
— Значит, возьми бутылку водки, высыпь туда эту меру до крошечки, взболтай, дай отстояться. Потом перелей водку в другу посудину, в графин, к примеру, а осадок в бутылке пусть остается. Ну и угостишь мужа…
— А говорить что?
— Подожди, не суйся, дойду. Значит, угостишь — повременишь малость, дашь в крови разойтись. И уж после как следует приластись, приникни к мужику. Чтоб в эту минуту никуда от тебя не делся. Когда ляжете, опять обласкай, огладь всего. И в самый интересный момент шепчи вот эти слова: «Сокол мой ясный, муженек единственный. Люби-не-забудь. В огне, в воде, в тюрьме, везде с тобой твоя жена. Одна кровь прольется, одна могилка откроется, один крест поставят — никто не разлучит. Люби-не-забудь». Это имя травы. Его повторишь девять раз.
— Самой-то пить? — Нина, волнуясь, краснея, рассматривала порошок.
— Нет, сама воздержись. Ну, беги. А я тут тоже поговорю, помолюсь за тебя.
Вечером, за ужином, Нина, пламенея, не поднимая глаз, достала графинчик. Наполнила объемистую зеленоватую стопку:
— Троша. Кто старое помянет… Выпей за это. Не век же теперь?
— А ты?
— Ой, водку же я не могу. Разве за компанию настоечки пригублю. — Она плеснула в стакан брусничного сока, потянулась чокнуться. — За это, Троша?
— За это. Вот давно бы так. Ведь ничего не было.
Нина улыбнулась виновато, вымученно.
Трофим еще выпил и опьянел: потяжелел, припух язык, жарким шумом набухли виски.
— Ну, кажись, до кровати не дойду. Ту-то ночь промыкался, глаз не сомкнул.
— Да, пора, пора спать. — Нина потянулась к нему и, не желая, через силу обняла, прошептала в ухо: — И я ведь не спала. Все дожидалась: придешь, помиримся.
…Люби-не-забудь, люби-не-забудь — волшебная миротворная, господи, это надо же какая трава!
16
Маша вспоминала со странным, томительным ознобом вчерашний свой порыв, когда, спрятав лицо в Трофимовы ладони, она прямо-таки затряслась от неожиданного желания: «Хочу, чтоб поцеловал! Пусть поцелует, больно, крепко, пусть!» А он ушел, не поцеловал, и до сих пор как будто на щеках его прохладные пахнущие смолой ладони…
В конторе, разбирая наряды, подписанные Трофимом, она нашла, что некоторые закрыты неправильно, и, не показывая их главбуху, отнесла Трофиму, прикрыв наряды запиской: «Трофим Макарыч. Не сердитесь. Но — очень, очень! — нужно поговорить. В последний раз — вчера я забыла. Правда, в последний. Согласитесь, прошу».
Трофим недовольно нахмурился, прочитав записку, но Маша стояла перед ним, худенькая, осунувшаяся, печальная, никого он еще не жалел в своей жизни так, как сейчас Машу: до сухой, царапающей горло спазмы, не справься с которой, не проглоти ее — и выбьются теплые бессильные слезы. Он покивал Маше и написал на листке: «Вечером. По дороге домой».
Из конторы они вышли вместе, но Трофим сразу же опередил Машу, а когда она пыталась поравняться, убыстрял шаг, чтобы любопытному взгляду сразу было ясно: вот человек, старательно и честно справивший службу, торопится к семейному очагу. Маша поняла боязливую обособленность Трофима и пожалела его: «Бедный. Как ему достается из-за меня».
В переулке, слабо освещенном искристым голубоватым мерцанием снега, Трофим остановился.
— Что же такое важное ты забыла?
— Вы, наверное, сердитесь, что я не держу слова?
— Ну что ж теперь разбираться?
— Я не спала ночью и все представляла, как мы не будем видеться, разговаривать… Это ужасно! Пожалуйста, Трофим Макарыч, поцелуйте меня — мне будет легче. Легче разлучиться с вами, забыть, уехать.
— Час от часу не легче? Что это ты выдумала — как я тебя поцелую, зачем?
— Да, я понимаю. Но что вам стоит, Трофим Макарыч? Вы поцелуйте и не думайте обо мне. Ведь мы даже ни разу не поцеловались.
— Ох, беда! Ну, что еще тебе говорить, чтобы ты поняла?
— Я поняла, поняла! На прощанье, Трофим Макарыч. Знаете, как мне тяжело. — Маша придвинулась к нему, прошептала с какой-то обморочной властностью: — Ну, пожалуйста.