— Хорошо, пусть так. — Она взяла лопату, достала из сумочки маленькие лохматые варежки. — Остальное сама доделаю.
— Как это сама? — удивился Саня.
— У вас директор строгий?
— Завода, что ли? Кто его знает. Я его раз в пятилетку вижу.
— А я своего каждый день. Если сегодняшнее задание не выполнить, он дежурство мое не примет. Вообще стыдно и нехорошо выйдет. Мы и так не успеваем — до сентября неделя осталась.
— А он тогда где? Не успеваете, дяди тут за вас ломят, а он, поди, пиво пьет.
— Почему пиво? Он краску уехал доставать.
— Ну, порядки. Мне бы такую жизнь. Что в колхозе, что в школе — все на кого-то надеются.
— Кончай, Саня. — Василий уже жалел ее, хрупкую, беззащитную перед строгим директором, жалел и знал, что никак теперь не бросит ее, пока не выполнит этого задания. — Что ты разоряешься? Нормировщик перед тобой? Воду мутишь и ничего не видишь.
— А ты не суйся! Вижу, что и ты видишь, да разглядывать некогда. Давай бери лопату!
Вскоре печально, чисто запахло теплой осенней землей; травяной, слабеющий, как бы поблеклый дух, не перебивая, нежно оттенял этот запах — тишина и прозрачность августовского дня были так совершенны, что счастливым холодком томило сердце. Они работали рядом, и Василий, с удовольствием подлаживаясь под нее, тоже разговаривал негромко, неторопливо:
— А вы ничего с лопатой, споро управляетесь. Где это научились?
— Я же деревенская. Покопала, слава богу — никогда не разучусь.
— Да?! В жизни бы не догадался. Вы такая… — Он невольным жестом хотел обрисовать ее хрупкость и воздушность, но спохватился, занял руки лопатой. — Вовсе не деревенская.
Она поняла, засмеялась как-то отдаленно, мягко, с нежным придыханием.
— Так я давно из деревни. Но мама меня утешает: подожди, еще ударит в кость матушка-деревня, еще скажется.
В самом деле потом, после родов, Ольгина стать покрепчала, попышнела от материнских преображающих соков.
Но в этот день Василий не поверил, поудивлялся, видя, что ей его удивление приятно.
— Не может быть, ни за что. Вы уж не верьте своей мамаше. Ошибается она — точно.
Саня Мокшин, конечно же, учел его явный интерес к учителке, его явную склонность к шефской работе:
— Васька! Хочешь почетным шефом стать? Песок один раскидаешь и забор тут докрасишь. Смотри, по-ударному трудись — чтоб Ольгу Викторовну директор не ругал! А мы уж пойдем. Тебе что, холостому да неженатому, — не мог Саня Мокшин не позавидовать. — У нас семеро по лавкам, а тебе стараться да стараться.
Доработали вдвоем, уже при длинных прохладных тенях, и Ольга повела его умываться. Ключом открыла парадную дверь, улыбнулась:
— Только для почетных шефов.
В высоком, широком коридоре пахло краской, необжитой новосельной чистотой. Василию показалось, что и коридор покрасили они, а теперь вот ходят, смотрят, согласно думают, как хорошо вступать в приветливо гулкое жилище. Он вздохнул:
— Жалко, что уже ученый, а то бы еще поучился. Придешь первого в школу, а вокруг все новое — парты, стены. Окна сияют. Вроде и голова новой становится. Любил учиться, хоть и не сильно получалось.
— А сильно ученый-то?
— Ну! Семи пядей. Вечернюю десятилетку еле дотянул. Устал так, что ноги подкашивались.
— Так что дальше думать неохота?
— Не в охоте дело. Надо, чтоб кто-то подталкивал, заставлял. Помогал то есть. Вот вы случайно не согласитесь? — ляпнул Василий и тотчас раскаялся: Ольга нахмурилась, замолчала и вроде бы с опаской отодвинулась от него.
Но потом, на улице, под влиянием прекрасного вечера и продолжающегося артельного сообщничества они снова разговорились и до глухой, звездной темноты прогуляли, проплутали по дорожкам городского сада.
В пустынном, черном октябре, когда одиночество непереносимо, как ожидание первого снега, Василий сказал Ольге:
— Искал, искал сегодня сватов — не нашел. Сам скажу: выходи за меня замуж.
— Прямо сейчас?
— Чем скорее, тем лучше. Если изо всех сил ждать, до ноябрьских подожду.
— Подожди, пожалуйста.
Позже, много позже он понял: не надо было объясняться с этакой мимоходной шутливостью — что-то ведь сопротивлялось в нем, но он переломил себя, пересилил сопротивление. Ольга, должно, ждала иного признания, была торжественна, серьезна, а он заставил ее шутить, — как, однако, ей было больно, неловко подыгрывать его незрячей, неуклюжей душе…
4
Проснулся от сухой, яркой жары, вдруг легшей на лицо, — с вечера не занавесил окно, и теперь высокое сильное солнце просто-таки придавливало Василия к подушке. «Вот это я по-стахановски! — Он взглянул на часы. — Полторы смены без роздыху!» — затем передвинулся, высвободился из-под солнца, подождал, пока остынет лицо и пропадет из глаз радужная чернота. Комната прозрачно, весело дымилась, солнечные лучи вгоняли в форточку запах нагретой, но еще не пыльной травы, он невидимыми редкими облачками налетал на Василия, и вместе с ним приходили уличные звуки: трель велосипедного звонка, плач ребенка, пароходный гудок, скрежет причальных кранов, водопадный грохот гравия, загружаемого на баржу, — звуки эти, празднично-свежие, не соединились пока в раздражающий шум.