Василий полежал, покачался на душистых, сверкающих волнах, вновь задремал, убаюканный безмятежным расположением духа. Сквозь дрему вспомнил вчерашний поход на дебаркадер.
«Ведь «караул» кричала в полный голос! — Он очнулся. — Да. Резкая девушка. А я-то, я-то! Кавалер нашелся. Понесло меня, разговорился. Ладно, хоть в милицию не попал. Что вот мне надо, что?!»
Он вскочил, принял душ, походил по квартире, выглядывая в окна. Увидел темно-зеленую манящую прохладу травы, ослепительно желтый берег в истомленных солнцем телах, дальние острова, источающие дрожащее, прозрачное марево, — Василий почувствовал в отдохнувшем, каком-то ясном теле такое обилие бодрости, силы, счастливого покоя, что бессовестно было бы жаловаться на жизнь, да и на себя тоже.
Утренним, не терпящим сомнений умом он наконец определил, «что ему надо», оправдал все изгибы личной жизни на ближайшее будущее и облегченно вздохнул. «Всем же снова охота в парнях побыть, в молодость хоть на денек вернуться. Той, ничем еще не разбавленной, воли хлебнуть. Так что Ольгу не задену, не обижу, если маленько в молодости побуду».
Сходил в кино, посидел в городском саду, вернувшись домой, еще поспал, а в одиннадцать вечера отправился на завод.
Табельщица Рита, изловчившись, просунулась в маленькое окошко:
— Вася! Вася! Подожди!
Он подошел, присел вровень с Ритиным лицом.
— Шею-то не боишься свернуть? Федька вернется, а ты окосевшая. Интересно ему будет?
— Вася! Скажи ему: завтра в двенадцать я жду. Он знает где.
— А сама что? Язык проглотила?
— Поссорились, Вася, насмерть. Ой, подожди, — Рита осторожно втянула голову в окошко и через секунду выскочила из будки — высокая, полногрудая, в пышном облаке белых тонких волос. — Да, Вася, ужас! Или, говорит, в загс, или я тебя не знаю. А ему, знаешь сам, в армию через неделю. Ну какой загс? Людей смешить.
— Верит тебе, значит, — Василий неприязненно покосился на бурную Ритину грудь. — Серьезно расстается, какой тут смех.
— Ага, верит. Зинка вон ждала, ждала законного, а он как выпьет — с ножом к горлу: с кем гуляла, кого водила? Я уж лучше так подожду, в невестах.
— Дождешься?
— А я, Вася, не люблю загадывать. Посмотрю, как служить будет. А то вон Верка выскочила в солдатки, а он там шофером был, генерала возил. И вывозил — генеральскую дочь сосватал. Нет, Вася, в дурах еще успею, нахожусь.
— Да… Хорошо видишь. Сначала стелешь, потом ложишься. — Василий представил, как зябнет, чернеет Федорова душа в эти дни, и разозлился: — Что же так-то? Завиляла… Феденька, Феденька! На шею аж при людях кидалась! Дороже не было. А теперь, значит, вы служите, а мы переждем?
— Люблю, Васенька. До смерти люблю. И сейчас бы кинулась. — Рита вспыхнула. — Страшно же, ужас один! Как скажет, на всю жизнь, так и страшно.
— Так не любят, — проворчал Василий. — Чего бояться, раз любишь?
— А как, как?! Вася! — Глаза ее ожидающе округлились, мелькнула вроде бы в них простодушная вера в чудеса. — У меня уж сил нету — ведь кто что говорит. А Федора во сне все время вижу. В гимнастерочке, стриженый и все «ура» шепотом кричит. Изревусь без него. Ну на что ему этот загс? Вася, научи!
— Наверно, с утра здесь стоишь? Советы собираешь? По радио еще выступи. Легче от этого, да?
— Представь себе. — Рита обиделась. — Ничего ему не передавай. Других попрошу.
— Ну спасибо, освободила. — Василию надоел разговор, пора было принимать смену и дела у мастера Безбородько, уходившего в отпуск. — Пока, девушка.
У большого фрезерного Рита догнала его.
— Вася, я больше не буду. Советоваться не буду. Только помири нас. — Она убрала волосы под косынку, лицо как бы осунулось, опечалилось, а обнажившиеся нежно-округлые скулы необъяснимо усугубляли выражение этой печали. Но Василий не заметил обновленного Ритиного лица, из нагрудного кармана вытащил папиросу, закурил, наконец понял Ритины слова, понял и удивился: господи, столько металла вокруг, работы, до поту упираться надо, чтобы справить ее, а тут малости какие-то, пузыри, а не горе. «Честное слово, в самодеятельности этой Ритке выступать, любовь разыгрывать». Улетела ее просьба в чернеющую высь, запуталась в оконных переплетах цеховой крыши. А Василий, не запоминая, сказал: