Он опустил стекло, выставил тяжелую, горящую голову. Обдало упругой, мягкой прохладой, освежило, выдуло ненадолго серую, вязкую муть.
Туман пропал, автобус по тесной, каменистой дороге поднимался на Крестовый хребет, за которым скрывалась Крестовая падь и деревня Крестовка, где наверняка уже крутился у открытой калитки, высматривал автобус Мишка. У Василия нетерпеливо заныло сердце в лад с нетерпеливо воющим мотором — скорей бы, скорей подхватить Мишку, уткнуться в его заляпанную смолой рубашку, хлебнуть его молочно-лесного, родного духа — сразу полегчает, сразу отступит маетное это утро.
«Что-то уж больно я раздумался. Не с Ольгой ли что? Тьфу, тьфу, тьфу! Типун мне на язык. Очень уж жалею ее, очень нервничаю. Вроде бы она все слышала, все знает — хоть на глаза не показывайся. Ох, ешки, чую, отольется, отзовется мне этот грех какой-нибудь бедой!
Ну почему я до вчерашнего не думал о ней, как сегодня? Все знал и не остановился. Этим грехом, мать честная, вроде как перечеркнул все — всю прошлую жизнь. Оправдаться хотел! Нет их, оправданий-то, нет!»
Автобус бесшумно скатился в падь, весело взвыл в молоденьком, реденьком сосняке и вылетел на желтеющий луг перед Крестовкой. Василий издалека увидел Мишку: сусликом замер он на бревнах, скинутых у крайнего дома, у лесничества.
Попросил шофера хрипло-неуверенным после молчания голосом:
— Притормози напротив пацана.
Мишка спрыгнул с бревен, напрямик продрался сквозь крапиву, шиповник, черные дудки прошлогоднего дикого укропа, выскочил на лужайку перед дорогой.
— Папа! Ура, папа-а! — тоненько, ликующе взвился его голосишко над маленькой, тихой Крестовкой.
Обнял, прижался, повис, больно зацепил крутым лбишком подбородок, потом нос.
— Здорово, парень, здорово!
— У-у, колешься как! — все еще восторженно звенело Мишкино горло. — Что привез?
— Спрос. А кто спросит… — Мишка захохотал, запрыгал вокруг, зажимая ладошками нос — Держи. — Василий вытащил из сумки целлофановый пакет с мороженым, за дорогу сильно подтаявшим.
— Ого-го! Все мне? Зараз?
— Бабу-то, наверное, догадаешься угостить? Вон и Шарик в долю просится. — Василий потеребил за ушами Шарика, от радости стелившегося по земле.
— Баба, баба! — закричал, рванулся к дому Мишка. — Будем мороженое есть! И тебя угощу, и Шарика.
Теща, Евдокия Семеновна, стояла у калитки под осыпавшейся, в коричневых завязях, черемухой. Руки засунуты за фартук, как в карманы, русо-седые гладкие волосы собраны в жиденький узел, дряблое, доброе лицо, усталые, добрые, близоруко щурящиеся глаза — постаревшая Ольга стояла у калитки и негромко говорила:
— Здравствуй, Вася. С приездом. А мы уже третий раз чай разогреваем.
За столом, под сострадательно-пытливым взглядом тещи, Василий поерзал, поерзал, признался:
— Подручного в армию провожал. Вчера подгуляли малость.
Теща резво вскочила, зашарила в углу, за сундуком.
— Ой, что же это я!
— Не надо, Евдокия Семеновна, спасибо, так обойдусь, чаем.
— Вижу, как обойдешься. — Она поставила перед ним четвертинку. — Поди, не закусывал вчера. Вы все теперь наспех норовите. И пьете так, без удовольствия.
— Нет, угощали здорово. Грех пожаловаться. — Василий вздохнул. — Ну, со свиданьицем, Евдокия Семеновна! Ух, зелена!
— На здоровье. Давай ешь, поправляйся. От Ольги-то ничего нету?
— Нет. Думал, вы что знаете.
— Дорога дальняя, пока доберется письмо-то.
Мишка сидел рядом, теребил:
— Пошли, ну, пошли! Папа! Я тебе все покажу.
— Далеко идти-то?
— Рядышком, за забором. Потом в кустах, потом у речки…
Василий рассмеялся, встал.
— Ладно. Веди, показывай. Спасибо, Евдокия Семеновна.
Во дворе Мишка шепотом позвал:
— Сюда, сюда, папа.
Они на цыпочках обогнули дом, остановились у высокой завалины, заросшей молодой лебедой и коноплянкой. Мишка вытянулся, осторожно раздвинул траву. Василий увидел гнездо с желтовато-голубыми яйцами в редких, крупных крапинах.