Увидев меня, мои старые знакомые — полицейские Лун и Занг — весело заулыбались.
— Смотри-ка, наша «бабушка» снова здесь!
А Черный Тхань, внимательно взглянув на меня, сказал:
— В чем дело? Ведь вы были арестованы больше года назад и теперь снова вернулись сюда? Значит, не захотели возвратиться домой?
Меня отвели в ту же комнату в особом секторе для женщин, где я уже сидела раньше, и, едва переступив порог, я услышала детский голосок:
— Красивая тетя снова вернулась! Тетя, которая спала в углу, снова вернулась!
Это был малыш Хынг. Он подбежал ко мне и обхватил мои колени. Он очень вырос — теперь ему было уже почти пять лет. В комнате надзирательницей была по-прежнему госпожа Бай. Из старых заключенных остались только Мон и партизанка из провинции Лонган. Тетушку Ба отпустили домой. Остальных либо освободили, либо перевели в другие тюрьмы.
Прежде всего я спросила у Мон, существует ли у них подпольная парторганизация. Так бывало всегда — куда бы я ни попадала, я прежде всего старалась наладить связь с организацией. Мон в ответ покачала головой и сказала, что не раз пыталась поговорить с соседками по камере, но они отказывались обсуждать этот вопрос, заявляя, что заключенные здесь постоянно меняются и, кроме того, госпожа Бай все время торчит в комнате, в этих условиях ни о какой организации не может быть и речи. Я предложила Мон начать с того, чтобы организовать простую взаимопомощь, это несложно и абсолютно безопасно.
Вскоре, воспользовавшись тем, что Бай ненадолго вышла из комнаты, мы договорились, как будем теперь действовать, как следить за тем, чтобы надзирательница ни о чем не узнала. Маленький Хынг, слушая нас, неожиданно сказал:
— Вы говорите, а я буду караулить.
Мы рассмеялись.
— А как ты будешь караулить?
Малыш взял в руки веер, встал в дверях и, подперев веером подбородок, сказал:
— Когда никого нет, я буду стоять и молчать, а как увижу кого-нибудь, сразу стану веером размахивать и петь: «Тин-тин-тин», — и он показал, как будет все делать.
С того дня Хынг постоянно стоял на карауле, когда мы обсуждали наши дела. Однажды мы только собрались вместе, вдруг Хынг быстро замахал веером, припевая: «Тин-тин-тин…» И только мы разбежались по углам, занялись каждый своим делом, в комнату ввалился Лун, внимательно окинул взглядом всех и, подозрительно глядя на мальчика, спросил:
— Ты, малец, значит, сторожишь, когда твоя мать вместе с другими смутьянками устраивает собрания, да?
Но Хынг по-прежнему стоял у порога и как ни в чем не бывало напевал:
— Тин-тин-тин…
— Так или нет?
— Тин-тин-тин…
Лун вынужден был убраться, так ничего и не добившись от мальчика.
Я уже не раз убеждалась в необыкновенной сообразительности нашего Хынга. Совсем недавно, в дни праздника Тет, женщины нашей комнаты потребовали свободы передвижения по лагерю — чтобы заключенные могли поздравить друг друга с Новым годом. По этому случаю в нашу комнату зашел начальник охраны Зыонг Динь Хиеу. Хынг, ни слова не сказав матери, спрыгнул с кровати, подбежал к Хиеу и попросил, чтобы тот разрешил сшить ему новую одежду.
— А то наступает праздник Тет, а я хожу почти голый!
— Хорошо, скажи матери, чтобы сшила тебе рубашку и штаны, — ответил Хиеу.
— Нет, вы меня из дома забрали, и штанишки мои здесь прохудились, значит, вы мне новые должны дать, — тут же нашелся Хынг.
Хиеу ничего не ответил, только ухмыльнулся, но на другой день мальчику принесли новую одежду.
Главная наша задача состояла в организации партийной ячейки. В нашем секторе я была единственным членом партии. Моя соседка Мон давно вступила бы в наши ряды, но в секторе не было партийной ячейки.
Любая связь между заключенными разных секторов была абсолютно запрещена. В лагере был установлен строжайший контроль, особенно за нашим сектором и за мужским сектором номер два. Между нашими домами был небольшой дворик. Я вспомнила, как раньше выходила сюда гулять, как садилась под деревом и распевала песни. И теперь я решила таким способом установить связь со вторым сектором — выходила во двор, садилась под дерево и, глядя на окна соседнего дома, тихонько напевала.