— Уж не могла заколоть того разбойника! Что же они потом-то делали? — спросил сердито дедушка.
— Теперь по людям работают. И ничего-то у них нет, только тем и живут, что заработают. И на зиму возвращаются — в чужом дому живут, и летом в найме — у чужих.
— Ну, а дом, поле? — забеспокоился дед; его интересовало, чем все кончилось.
— Это все Зингеру отошло. Через адвоката заставил платить. А откуда им столько взять было? Жид утаил все, что они успели внести — и за корову, и за все остальное, свидетелей-то не было, а покойный Чврлик никаких расписок с него не стребовал. Дом, поле, землю — все продали с молотка. Зингер сам их и купил, и само собой, за сколько хотел.
— Боже мой, а люди-то что же? Мертвые, что ли? Люди-то ведь видели и знали, что делается!
— И видели, и знали. Да народ-то у нас что дети: то ли не знают как, то ли не хотят постоять за себя. Вот, к примеру, я вам расскажу… С трудом, но все-таки устроили в деревне потребительский кооператив и читательский кружок. Перевели к нам молодого капеллана — старому священнику нашему уже больше семидесяти, — он и взял дело в свои руки, и все равно ничего с кооперативом не вышло. Люди евреев проклинают, а все ж рабски за них держатся. Ведь евреи, что ни видят, что ни слышат, все похваливают: ленивых за прилежание, пьяниц за трезвость, все стараются подладиться к людям; а на самом деле пекутся только о своей мошне. Капеллан пускай когда и хвалил, но при том и ругал, поучал, и многим это было не по нраву: евреи-то их за те же грехи хвалили. Капеллан предостерегает, проповедует против пьянства, шатания по ночам, а еврей говорит: «Что ухватил, то и твое, выпьешь — радость познаешь; что добыл — то твое».
А наш мужик и рад стараться.
— А как же совесть? Дети? Об этом думают?
— Может, когда и подумают, а только, как жили веками, так и живут.
Перевод Н. Аросьевой.
Мацо Млеч
— Млечник, сколько же вы у старосты служите? — спросил я как-то старого Мацо, работника нашего старосты, когда он пас коров у дороги.
Мацо вынул изо рта замусоленную трубку, поправил суму на плече и приподнял к глазам руку, приветствуя меня.
Я тоже поднял руку, а Мацо глядел на меня, пытаясь разобрать, что я сказал: он был туговат на ухо.
Я повторил свой вопрос погромче, он наблюдал за движением моих губ, и мы разговорились.
Он меня знал, знал, чей я, — я частенько давал ему окурки, а то и целые сигары.
За это Мацо платил мне доверием. Он давно привлекал мое внимание; я часто видел, как он когда-то кучером в легкой повозке на паре вороных ездил вместе с хозяином или хозяйкой в город, в поле, как возил сено или дрова. Позже, уже хромой, он пахал плугом на волах, а сейчас, когда постарел и ослаб, третье лето пасет коров.
— Да ведь, ваша милость, кто же считает! С мальчишества я у них, — отвечал старый Млечник, которого на самом деле звали Мацо Млеч; говорил он так, будто кашу держал во рту. Иначе как Млечник его уже лет сорок никто не называл, и к прозвищу своему он привык так же, как когда-то в детстве к маминому «Мацику».
— Сколько же вам сейчас лет?
— Да кто его знает… Года на два небось помладше буду нашего хозяина. Он как тогда летом женился, так я к нему той же осенью в работники нанялся.
Хозяину было под шестьдесят, но с Мацо его не сравнить. Богатый человек, он ни в чем себе не отказывал, никакой работы не знал, пешком и в поле не ходил, живот у него был будто бочка, а лицо — полная луна, у Мацо же широкоскулое, обветренное, черное, заросшее лицо, хромая нога да корявые пальцы.
— А платят вам сколько?
— Денег?
— Ну да.
— Да так, только чтоб на табак и спички хватало. На что мне теперь деньги-то? Мне их и истратить-то не на что. Ни жены у меня, ни детей… А хозяин обещал обиходить меня, покамест не помру — уж смогу я чего делать или не смогу, — с какой-то даже гордостью ответил старый Млечник, мол, вон чего он выслужил у хозяина.
Мы разговаривали, сидя на меже.
Мацо раскурил трубку, сильно затянулся раза два-три, чтобы она разгорелась, задымила, кое-как отер влажный рот и, глядя на меня мышиными глазками, продолжал:
— Чего же больше заработаешь в жизни, коли есть кому под старость за тобой присмотреть и после схоронить? Это самая большая плата, и хозяин обещал — дай бог ему здоровья!
Я даже не знал, что возразить Мацо.